Гуд, но не очень. Сборник рассказов

Гуд, но не очень. Сборник рассказов

Александр Игоревич Сафронов

Рядовой строитель коммунизма иностранными языками не баловался: страна была надёжно закрыта железным занавесом, как родной мыловаренный завод – забором. Когда же держава сменила «…изм», наш человек высунулся наружу и изумился: «Ну ни фига себе!» Но потом возникло ощущение, будто в бесконечных торговых рядах потеряно что-то важное, своё, пусть и не в такой блестявой обёртке, как у колониальных товаров. Содержит нецензурную брань.

Гуд, но не очень.

Медная лысина академика Вильямса позеленела, а уши так и остались тёмными, словно были отлиты не из металла, а отдельно, высечены из гранита, и поэтому могли игнорировать московскую слякоть. На памятнике значились годы жизни учёного: 1863-1939, а вместо имени и отчества, почему-то стояли только буквы «В», «Р».

Видимо, папаша Вильямса носил такое мудрёное заморское имя, что слепить из него отчество у скульптора не вышло. И чтобы не давать прохожим на улице Прянишникова повода ёрничать, он ограничился инициалами.

Академик куксился на постаменте, рядом с сельскохозяйственным институтом. Его лицо, положение тела и рук выражали недовольство или, даже, испуг. Позеленевшая медь памятника навсегда выгнулась вопросом: «Боже, почему тут, такая холодрыга?!».

У Василия Геннадьевича была более подходящая, для ноябрьского мороза, фамилия: Склокин, но в его голове вертелся тот же вопрос.

Пять минут назад, он позвонил заказчику, у которого должен был забрать образцы и папку с документами, и сказал, что никак не может отыскать его «дом 19А».

– Вы памятник Вильямсу видите? – спросил обладатель образцов.

– Кому памятник?!

– Ну, как говорится… Мужика в пиджаке, видите? Справа от института.

– А…а… Вижу.

– Подойдите, к памятнику, пожалуйста. Я через пять минут буду. Так, наверное, проще получится.

Ну, а поскольку русские «пять минут», часто длиннее астрономических, у Склокина хватило времени присмотреться к скульптуре.

Брюзжание на холод, было вполне объяснимо.

Организм Василия Геннадьевича протестовал против того, что его буквально вчера выхватили из жары далёкой арабской страны Катар и окунули в московское предзимье. Отпуск, как всегда, продемонстрировал не лучшую сторону теории относительности. Ведь, перед вылетом дюжина дней на календаре выглядела солидным запасом времени, а сгорели каникулы одним мгновением, как вспышка фейерверка.

Страна Катар возникла на горизонте Склокина внезапно.