Чёртов круг. Цирковые истории

Ты что, застала ее с кем-нибудь? Свечку что ль держала, когда она с кем-то…

– Ой-ой-ой, тебе бы в адвокаты! Какую свечку, когда это очевидно, черт возьми! Вон она сейчас фарцует фирменными шмотками, которыми с ней матросня расплачивается, да-да! У Курнаховского в номере. Сходи, убедись, не веришь… Я вот, смотри, бюстгальтер какой клевый у нее купила…

Я соскочила с подоконника и побежала. Чуть не сшибла кого-то в коридоре. По лестнице спрыгивала через три ступеньки. Курнаховский жил в люксе прямо возле буфета. Без стука ворвалась к нему.

Она была там.

Куранховский вальяжно развалился на диване, закинув верстовые ноги одна на другую, тут же сидела и Любка-администраторша. Юрате стояла перед ними. В руках держала джинсы. Ее поза показалась мне похожей на рабскую: этакая безропотная холопка перед барами. «Зачем унижаешся?!» – хотелось гаркнуть мне, но я лишь потрогала штанину, будто щупая материал.

– Райфловские, – проговорила Юрате, – родные.

– Сколько? – не глядя на нее, спросила я.

Она назвала сумасшедшую цену.

– Мне черные нужны, – сказала сдержанно, и вдруг заметила у нее на шее золотую цепочку с брильянтовой капелькой.

– Черные есть, но дома, – ответила Юрате.

– Цепочку эту не продашь?

– Нет, она мне самой нравится. Вчера моряк один уезжал, подарил.

– Просто так не дарят, – убито произнесла я.

– Зачем же просто так? – улыбнулась она.

Я быстро пошла вон. Нет, не осуждала. Увидев лишь эту знакомую цепочку и поняв все окончательно, я тут же и простила Юрате, и тут же оправдала в своем сердце.

Села в кресло холла второго этажа и закурила. Хотелось плакать. Вдруг подумалось: «Какой странный день. Я приобрела море и потеряла Юрате…» Потом узнала, что море на литовском «jura» и имя Юрате означает именно «море».

Юрате как раз появилась из номера Курнаховского. Медленно шла по темному коридору в сторону моего холла. Я не выдержала. Поднялась, пошла торопливо ей навстречу.

– Хочешь курить? На.

Протянула пачку «Явы».

– Я не курю, – устало сказала она. И я поразилась перемене в ней. Только что в номере у Курнаховского – весела, любезна, а тут вдруг так посерьезнела. «Не курит!» – восхитилась я, будто это – подвиг. И вновь все во мне ликовало: «Она необыкновенная, хорошая, чистая… можно быть и…. кем угодно, и оставаться чистой!» И мне так захотелось сказать ей что-нибудь доброе, но я не осмелилась.