И не было никогда

Надо будет пройтись…

Часовню недалеко от въезда в Хурминку, перестроенную из жилой мазанки, сменила небольшая церковь в византийском стиле. Чуть дальше, когда неспешно ехали Балаклавской улицей мимо Дома культуры, с одной точки открылся вид на летнюю танцплощадку, но площадки не было – только кучи земли, среди которых кто-то вперевалку ходил.

– Археологи, – ответила Алёна на Костин вопрос. – Ищут скифские следы, уже нашли кое-что.

– Ночной горшок вождя, – добавил Серый. – По анализам у него был диабет и просто Тит.

Следующей меткой памяти был поворот на улицу матроса Кошки: она не кончается за пределами села и, петляя серпантином по склонам Дикого Лба, приводит к пятиэтажному воинскому дому. Когда не свернули, проскочили мимо, Костя удивился в первый миг, а потом сообразил: дело-то прошлое.

12

Сергей завёз его в дальний край, где Костя почти не бывал и сейчас видел эти улицы впервые.

– Здесь теперь живём, на Подгорной. В этом доме наш детсад, в этом предки и Ромыч с семьёй.

Дом его брата был и вправду хорош: двухэтажный, с плоской крышей, большими окнами. Модный в последнее годы хай-тек с черепичными вкраплениями Средиземноморья.

Басом залаяли две собаки: громадная кавказская овчарка в углу двора и невидимая где-то за домом. Отозвались соседские, лай покатился по улице волной.

– Тихо! Свой! – гаркнули в три голоса Сергей и двое вышедших на крыльцо мужчин.

Один из них – без сомнения, Рома.

– Что, постарел? – без обиняков спросил он, здороваясь. Голос тоже был прежним.

– Главное не меняется, – ответил Костя. – Если пойдёшь в разведку с человеком, то всегда пойдёшь.

– Шаришь. Учись, молодой, как надо отвечать, – обернулся Рома к долговязому лохматому юноше.

Если бы не виденные мельком фотографии, в нём невозможно было бы угадать Никиту – того самого, кто некогда цеплялся обеими пятернями за мизинец и, смеясь, болтал ногами, пока Костя поднимал его, как живую гирю пуда на полтора.

Никита тоже что-то припоминал, но смутно, судя по выражению лица. Лишь услышав от гостя о весёлой гимнастике, признал его окончательно, заулыбался.