Незримое звено. Избранные стихотворения и поэмы

Монахов вечное отрочество

как незаслуженный почет.

Густея болью и тревогой,

дорога зыбкою рекой

протянута от нас до Бога

и кинула – Звони! – На кой?

Я так спешил на пересадку,

прыжком срезая переход,

роняя драгоценный лед,

голубоватую оглядку.

«Твои горящие глаза…»

Твои горящие глаза,

моя бесцветная усталость

вдвоем уходят в небеса.

Что с нами сталось? Нам осталось

через плечо прокинуть взгляд

и врозь, пока жиреет сумрак,

податься неспеша назад

и доживать, ополоумев,

и доходягой в высоту,

не глядя прыснуть с разворота,

хотя еще горчит во рту

невычищенная забота,

и дух мой слабый и немой

заклинило в плечах усталых,

и повторяю: Боже мой,

что с нами сталось, нам осталось?

«Любовник должен быть смешон…»

Любовник должен быть смешон,

смешон и не настойчив,

затем, чтоб оглянулся он,

не доходя до точки.

Не доходя, душой в кусты,

а головою в плечи,

он две минуты суеты,

слиняв, сменял на вечность.

Любовник должен быть смешным

и в общем равнодушным

к тому, что женщине с другим

достойнее и лучше.

И рук, и губ посторонясь

с холодною опаской,

и так он полон про запас

одной скользящей лаской.

Но поутру, взлетевши вверх,

уже в небесной смуте

он дал бы жизнь и дал бы смерть

за эти две минуты.

«Тот хрусталь, который ты дала…»

Тот хрусталь, который ты дала,

понадеявшись и глянув со значеньем

за спину мою, где два крыла

на асфальт отбрасывали тени,

я потом с одежды собирал,

тряс в ладони и ловил по звуку,

будто бы играя жал и жал

тонкую натасканную руку.

И ничем не выдам то, что мне

съобезъянничав пошла навстречу

женщина, которой нет дурней

с тонкою натасканною речью.

Нет дурней ее и нет сильней

и печальней нашего союза.

Женщина на облачной волне —

легкая моя, благая Муза.

Потому-то ворох за спиной

не прими за ангельские крылья —

я оброс той облачной волной,

в милый час она меня прикрыла.

И меня ограбить и продать

ни одна моя любовь не сможет —

то, что было, я уже отдал,

то, что будет, я вперед ей должен.

«Поэт не может поумнеть…»

Поэт не может поумнеть,

поэт способен только

вымаливать учуяв смерть

одежду и застолье

у Бога или у властей,

у предков, у потомков,

у собственных своих страстей

вымаливать – и только.