Не обожгись цветочком папоротника

Тяжело переживал тогда Ивар, посидела головушка за ночь. А на утро пошёл к батюшке Прокопию, долго не возвращался. А когда вернулся, собрал всю семью и пошли они веру новую принимать. Был Ивар, стал – Иван. Хотя, все его продолжили звать прежним именем.

Робкий солнечный лучик всё же добрался до средней дочери – Ярины и сейчас щекотал её длинные тёмные ресницы. Ладная девка получилась. Брови тёмные как у сестры, а лицом тоньше, нежнее. Годочков восемь ей, кажись, было, как посватался первый жених. С тех пор нет покою ни отцу, ни матери, боятся одну за водой отпускать, как бы насильно какой жених не умыкнул.

Рано ей ещё. Да и батюшка Прокопий против ранних браков. А Ивар к нему крепко прислушивается. Чай забыл, что сама же Домна на годок всего постарше была, когда выдали её замуж. А Ивару ещё меньше. Но ничего, не хуже других живут.

– Вставайте, донюшки, утро приспело.

На одном из сундуков шуба зашевелилась, и из неё выглянула белёсая головка меньшой дочери Тиши.

– Здравствуй, матушка!

– Здравствуй, милая.

А ты никак опять здесь спала?

– Матушка, упроси батюшку, чтобы я здесь жила с сестрицами. Я уже большая.

Сонная Тиша подошла к Домне и по-детски прижалась к матери, обняв её зе шею.

– Ладно, поговорю.

Горница, которая раньше часто пустовала из-за ненадобности, полюбилась подрастающим дочерям, сюда перенесли они свои работы, здесь стали и ночевать. Ивар позаботился о том, чтобы в горнице было тепло, Домна с дочерьми побелили стены, вычистили, выскоблили пол.

Три волоковых окна давали достаточное количество света, и горница стала самым уютным жилым помещением.

– Ну, будет, – Домна отстранила младшую дочь, – буди сестриц, солнце уж высоко.

И вышла за дверь.

2 ДЕВЯТНАДЦАТЬ ВЁСЕН НАЗАД

Через дебри и буреломы глухого леса пробиралась женщина. Возраст её трудно было определить, так как седые лохмы свисли неряшливо на лицо, частично скрывая его. Время от времени она одной рукой пыталась убрать непослушные пряди под видавший лучшие времена дырявый плат, но и тогда лицо не спешило сообщить о возрасте, так измазано оно было и темно от загара.

Многослойная одежда её была из грубой шерстяной ткани, войлока и кожи. Подолы рубахи и запоны изодрались и лоскуты волочились по земле, иногда вовсе отрываясь и повисая на колючих кустах. Ноги были обуты в такие рваные поршни, что было ясно, что прослужат они своей хозяйке лишь недолгое время.

Женщина очень устала.