Песочные часы арены

Тут же факир, глотая керосин, пускал изо рта фонтаны огня. У «стены плача» с портретом Виктора Цоя толпились приезжие. Сидя на корточках, в респираторе, на глазах у малочисленных зрителей художник-виртуоз творил свою очередную космическую картину. Вокруг него стоял десяток аэрозольных баллончиков, с которыми он ловко управлялся. Терпко пахло нитрокраской и свободой творчества.

Пашка уже почти дошел до «Смоленки», как вдруг решил сегодня домой пешком не идти, а вернуться на «Арбатскую». Нравилась ему эта станция своей какой-то первозданностью.

Словно попадаешь в пятидесятые, а то и раньше. Одна черная табличка «Буфет» на потертой временем дубовой двери в конце перрона чего стоит. Ни на какой другой станции московского метрополитена подобного он не видел. Эти стены помнили многое и многих. Машина времени…

Пашка развернулся у МИДа и неторопливо пошел в обратную сторону, по привычке отмечая много раз читанные мемориальные доски на домах.

Он шагал, поглядывая по сторонам. Посередине улицы на стульчиках сидело несколько художников, которые рисовали портреты, шаржи, обещая полную копию вашей души.

– Эй, парень!.. – Пашка повернул голову. Его окликнул худощавый небритый старик в старых замызганных джинсах и такой же куртке. Он, словно отдавая честь, приложил руку к бейсболке, из-под которой свисали давно немытые, выцветшие патлы. Художник пил кофе из пластикового стаканчика и улыбался прохожим.

– Кофе хочешь? Настоящий! Садись, поболтаем.

Пашка мысленно оценил: «Молодец мужик! Вот так надо заманивать клиента – два слова, улыбка, и ты у него уже на стуле.

Через десять минут у тебя в руках портрет в карандаше, который далек от оригинала, а у него твои пятьсот рублей».

– Я тебя рисовать не буду, не бойся. Садись, погрейся. Октябрь в этом году какой-то недобрый. Рано похолодало. Листья вон табунами скачут по Арбату. Устраивайся. – Художник показал рукой на брезентовый складной стул. Налил из термоса кофе и протянул стаканчик. Пашка, перекладывая обжигающий пластик из руки в руку, удобно уселся и улыбнулся: «А чё, неплохо! День удался…»

Художник его рассматривал, впившись прищуренными глазами, словно готовился нарушить слово и броситься к ватману с карандашом, чтобы родить портретный шедевр.

– Вы на мне дыру протрете! – Как можно миролюбивее изрек известную цитату Пашка, смущаясь под пристальным взглядом хозяина стула, на котором он сидел. Художнику было что-то лет шестьдесят, а то и больше.