Баллада о бомбере (сборник)

Доставишь арестованного в управу в Полоцк и передашь рапорт. С собой возьмешь Аверко.

Они отправились в путь наутро, в тряской телеге, куда детина, фамилия которого была Крыщук, бросил охапку соломы. Во время остановки Гривцов попросил отвести его в сторонку, в кусты, и там – один на один – тихо спросил детину:

– Ты кто?

– Был колхозник, – тихо сказал детина. – Потом был солдат. Теперь – полицай я…

– А что к партизанам не сбежишь?

– Шлепнут.

– А наши приедут?

– Тоже шлепнут. Да где они, наши… Все под немцем уже…

– Шкура…

– Был бы я шкура – лежал бы ты, дорогой товарищ летчик, сейчас на том лужку носом в траву, и дружок твой рядом.

– А что не снял?

– Свои же вы…

– Слушай, – попросил Гривцов, – дай сбежать!

– А самому к стенке за тебя? Нет… Что мог – сделал для тебя. Не взыщи… Направят тебя в лагерь, там тоже живут…

К вечеру телега загромыхала по булыжным мостовым Полоцка. В канцелярии полицейского управления детина сдал рапорт, взял расписку о доставке арестованного – и они расстались с Гривцовым, чтоб никогда больше не встретиться.

Дежурный по полицейскому управлению, весь какой-то мятый, в мятом галстуке на мятой рубашке, мрачно уставился на Гривцова:

– Что они там мудрят? На кой ляд ты мне сдался? Идиоты…

Он покрутил ручку полевого телефона:

– Алло! Гестапо? Полевой полицией доставлен захваченный парашютист. Да, показания дал. Через полчаса будет у вас.

Гестаповец, подтянутый светловолосый парень в черной форме, с серебряным жгутом на правом плече, бегло полистал показания Гривцова:

– Летчик? – он говорил по-русски с сильным акцентом, но, видимо, свободно.

– Борттехник, – мрачно сказал Гривцов.

– Борттехник?

– Ну да. Тоже летчик, но не пилот, – Гривцов изобразил, как держат штурвал, – техник, – он сделал жест, как будто крутил ключом гайки.

– Где и когда сбит?

Ничем не рискуя, Гривцов сказал правду.

– Каждое твое слово будет проверено. За неправда – расстрел.

Гривцов старательно повторил то, что уже было записано в его «показаниях», после чего был отправлен в камеру и заперт.

Наутро всех арестованных – человек двести – выстроили в каменном квадрате двора. Автоматчики молчаливой цепью окружили их и пересчитали. На крыльцо вышел толстый офицер с моноклем и произнес короткую речь, повернулся и вошел в дверь обратно.