Каменная баба

– И чтоб с крепкой был рукой, – лилось откровение, – чтоб ни бранного слова, ни капельки в рот, ни измены… Разве не ублажу тогда я его, не буду с ним навсегда тепла и приветлива?

В распевном том плаче сказалась такая поэтика, что психотерапевт растрогался окончательно, обложив соседа «полным козлом» и заморочив одним лишь свою бедную голову: откуда, из каких глубин явилась эта ее речь? Безродная лимитчица вязала сейчас перед ним самые что ни на есть узорчатые, лингвистически безукоризненные предложения, не уступающие речам потомственных леди, которых триста лет, словно газоны, всеми возможными способами выводят у себя азартные англичане.

Подливала наливку химкинская цветочница[2 - Имеется в виду мюзикл «Моя прекрасная леди» и героиня его, мисс Дулиттл.] и потчевала шанежкой, подтверждая главный свой тезис: до конца, до полной испитости даст вкусить всю себя она только такому мужчине, который явится с подобной поддержкой. Оказалось ли дело в наливочке, или в голосе-бархате, но готов был уже вскричать сдуревший гость: «Чем же я не Микула Селянинович? Ведь ни капельки в рот, ни измены!» И, опоенный, даже выхватил показать кричащее о своей безбедности крокодилокожевое портмоне.

– Я, любезный, вас сразу почуяла, – вздохнула Машка тогда всей своей оперной диафрагмой (так волнующе только она могла вздыхать), – за внешностью вашей скрывается Грей-капитан!

Сравнение с капитаном окончательно ввергло гостя в наркотический какой-то экстаз. А баба, со всей своей простодушностью стащив с его вспотевшего носа ужасно перекосившиеся от волнения очки, возложила затем ему на плечи воздушные руки.

И пропал казак! Черти бросились ей на подмогу, завертелось все так, как лишь у Машки Угаровой могло завертеться! Сам не зная уже почему, оказался он в ее спальне. Закачался в ногах натертый паркет, затрепетал балдахин – королевской была кровать, неизвестно откуда взялись такая парча и такой шелк. И со всех сторон обступая его, нависали материи. Что-то невнятное залепетал счастливец о крепости собственных рук, не замечая перед собою ее всамделишную – с тяжеленными ляжками, плоскостопными ступнями, приплюснутым носом, но очарованно видя лишь нечто сладострастное, дунувшее вдруг мелиссой и мятой.

И, вывалив из сарафана убийственные свои груди, наконец-то дала вкусить.