Творить добро и мир любить. Выпуск 2

Переживание женского тела ехидно маячило рядом, наблюдая за тем, как Костя в испуге быстро провёл по ровному полю груди вниз, до причинного места, проверяя, кто он. «Мужик!» – Гугл с облегчением выдохнул.

Он позволил себе расслабиться и спокойно обдумать пережитое.

Пресловутая женская доля назойливой мухой зудела над ухом: мол, все мужики – козлы, похотливые бараны, жадные эгоисты, тупые неряхи[1 - …Козлы, похотливые бараны, жадные эгоисты, тупые неряхи. – Масяня.]и прочее, и прочее, и прочее. «Сука не захочет – кобель не вскочит», – любимая поговорка Борисыча, ловкого срамословца, чей мат был так же естественен, как смрад, выходящий из ануса, ухмыльнулась ей в пику.

Костя было решил согласиться: «Сами виноваты, дуры несчастные», – но тут же запах Мишаниных рук ясным ответом прошёлся по телу гаденькой дрожью, и Гугл в который раз возблагодарил Бога, что он не баба.

Женская доля предстала пред ним в образе Светки. Одна, на холодном брутальном ветру, стояла она потрёпанным пугалом и молча смотрела куда-то.

«Нет, Светка, конечно, не монстр, – думал Костя, глядя в ночное окно, – и вообще…» Картинка возможного, но так и не случившегося семейного счастья заставила Гугла вздохнуть. Вот если бы… «Если бы, если бы, – ловким ментальным пинком Костя заставил картинку исчезнуть. – Если бы ты не был таким идиотом, Светка бы не ушла».

Утром следующего дня, когда его начальник Борис Борисович, пятидесятитрёхлетний лысый говнюк, по своему обычаю, стал к нему придираться, вспомнив о Мойдодыре, Костя хлопнул в ладоши и, пока ошарашенный босс, стоя с раскрытым ртом, переваривал наглую выходку подчинённого, быстро написал заявление об уходе.

Невероятное чувство свободы несло его… неважно куда. Он чувствовал себя лошадью, сошедшей с обрыдлого круга в свободную немоту бескрайних просторов вселенной.

«Хватит с меня наездников», – думал счастливый Костя, паря над хмурыми лицами несвободных от жизни людей с их нескончаемым страхом о завтрашнем дне и вечным отсутствием денег.

Ему хотелось кричать о вновь обретённой свободе, и всю дорогу до парка он, подражая Шаляпину, пел про себя куплеты Мефисто, изменённые в духе Игры: «Ха-ха-ха-ха, кара-ба-рас, ха-ха-ха-ха, кара-барас».

День выдался не по-осеннему прозрачным и чистым. Он бродил среди яблонь и клёнов, разоблачавшихся к скорому хладу. Костя решил, что скроет от матери своё увольнение.