Слепая зона

Ведь все равно, как не старайся, ничего не вышло бы, – она слишком хороша для него. Слишком. Пусть она уйдет, и сразу станет легче. Пусть уйдет.

Сухо щелкнула дверь, и Марина уже хотела выйти, как вдруг он схватил ее за левое запястье, и хрипло прошептал:

– Подожди. Мне надо… сказать тебе

«Что я делаю? Зачем все это?» – дрожа, спрашивал себя Хрулев. Бум-тара-бум-бум-бум, тара-тара – бум-бум – бешеной чечеткой отвечало сердце. В глазах кружился, плясал черный огонь. Мерин накренился, скатываясь в темень.

Он все-таки решился?! Она удивленно распахнула глаза на Хрулева, который, медленно клонился к ней, вцепившись в ее руку. Эта порывистость, эта неловкость смутили Марину, и напомнили ей повадки огромного русского терьера. «Увалень» – с нежностью подумала она и, откинувшись в кресле, закрыла глаза, пытаясь расслабиться. « Только не молчи. Скажи что-нибудь красивое» – просила она его про себя, затаив дыхание и прислушиваясь.

– Я так тебе благодарен, – донеся до нее сдавленный, затравленный голос, и шершавые, сухие губы ткнулись в ее ладонь.

Вот и все.

Марина вздрогнула и отдернула руку, словно обжегшись.

– За что? – дрожащим голосом спросила она, потирая то место на ладони, куда поцеловал ее Хрулев.– Я тебя не понимаю. Совершенно не понимаю, – она покачала головой.

– И не надо, не надо меня понимать, – задыхаясь от волнения, зашептал Хрулев, наклонившись к Марине, лицо которой прыгало и плыло в гулком сумраке. Лимит легких, воздушных слов был исчерпан.

Несмотря на то, что все вышло из-под контроля, ошибка накладывалась на ошибку, и чем дольше он говорил, тем нелепей выглядел, – Хрулеву стало немного легче, словно он понял нечто важное для себя самого.

– Ты такой… вежливый, в тебе… столько такта, – голос Марины дрожал и звенел от разочарования и обиды.

– О чем это ты? – пролепетал Хрулев, часто моргая.

– Другие сразу – шашки наголо и… А ты – нет. Ты ведь никогда так не сделаешь? – ладонь все еще саднила от поцелуя.

– Какое смешное слово – шашки, – пробормотал Хрулев и растерянно улыбнулся. Таким же резким, ледяным голосом, она отшивала его тогда, в клубе, – вспомнил Хрулев, и сердце его сжалось, заныло.