Рядовой стрелок

Усталые, подавленные случившимся, красноармейцы, молча, шли мимо разбитой техники. Дорога на Свислочь была забита разбомбленными и сожженными автомашинами. Лежали обгорелые и разорванные взрывами тела, которые никто не убирал.

Чернов смотрел на темные силуэты погибших и не мог проглотить вставший у горла комок. Смерть царила всюду. Воздух был пропитан ею, сталью, гарью и кровью. И он, рядовой стрелок РККА, ничего не может с этим поделать. Он плетется, тяжело передвигая ноги, в колонне, как и все остальные, оставшиеся в живых, и думает о пище и отдыхе.

И это было только начало…

Утро встретило их на марше. Недобрым оказалось оно, это утро. Немецкие штурмовики и бомбардировщики не давали покоя, сменяя друг друга, бомбили и расстреливали колонну. С каждым их заходом потери личного состава росли. Оказалось, что раненых не на чем везти. Несли на руках. Частые налеты заставляли разбегаться, прятаться. Все эти рассредоточения и построения изматывали морально и физически. Около восьми утра дивизия вышла на свой новый рубеж обороны, реку Свислочь.

Но были потеряны почти все тылы. Автоколонна с припасами со складов из Гродно была уничтожена противником. Дивизия перешла на сухой паек из сухарей и концентратов. Ко всему прочему остро встал вопрос по обеспечению боеприпасами.

Немцы не давали оборудовать рубеж как следует. Бойцы урывками работали под бомбежкой и обстрелами самолетов.

Клонило ко сну. Но Алексей понимал, если не будет укрытия, то следующего дня можно уже не встретить.

Вместе со Степаном они соорудили небольшой окоп и поочередно пытались немного поспать.

До самого вечера 23 июня ни пехота, ни танки не появлялись. Но как хищники кружили круглые сутки над головами немецкие штурмовики. Второй день войны, охая и ухая, клонился к закату.

Еще было темно. Немного знобило. Голова слегка побаливала. Чернов закрыл глаза. Воспоминания всплывали одно за другим.

Год назад эшелон летел на Дальний Восток, отрезая его от гражданской жизни. Теперь эшелон спешил на запад.

Из теплушек, заполненных красноармейцами, звучали песни, перемежаясь с заливистой веселой игрой гармошки.

Алексей подолгу сидел у приоткрытой двери и смотрел на пролетающие мимо красоты Родины. Озера, леса, поля – ширь-то какая! Потертая старая гармошка в его руках жила особенной жизнью. То вздыхала, то грустила, то заливисто пела, раздувая меха, словно ей не хватало воздуха. Вместе с ней болело и пело, грустило и радовалось сердце Алексея.