Ярославль. Сорок тысяч слов о любви

Первый затормозил, вылетел на перекресток и замер, перегородив путь двойке и нескольким легковушкам. Машины загудели, вожатая судорожно жала кнопки, оглядываясь на дорогу. Трамвай не желал заводиться, и Годунов понял: новенькая. Он накинул грязную оранжевую жилетку, открыл дверь и выскочил в разреженный осенний день.

Вожатая чуть не плакала. Неужели никто не сказал ей, что повторный запуск нужно производить не сразу, а подождав минуту? Несколько движений, и двигатель заработал.

– Простите, а нельзя ваш телефон?

– Зачем?

– На всякий случай.

– У меня нет телефона.

И чего она полезла в вожатые? Видно же – недели три продержится, не больше.

Остановка улица Володарского. Следующая – проспект Толбухина.

Двери с привычным грохотом пошли влево.

Дом общества приказчиков

Годунов выходил из депо на Свободе, когда сзади окликнули:

– Мужчина, постойте.

Он обернулся. Новенькая с первого спешила за ним.

– Я хотела сказать «спасибо».

– Пожалуйста.

– У меня сегодня первая смена.

– Поздравляю.

– Почему такая ирония?

Годунов на секунду задумался.

– Женщина, которая знает слово «ирония», по определению не может быть вагоновожатой.

– Что ещё со мной не так? – с легким вызовом ответила спутница.

Годунов присмотрелся. Небольшого роста, короткое чёрное пальто, которое больше подошло бы старшекласснице. Лицо тоже почти детское, с любопытными чёрными глазами. Вожатую можно было бы принять за подростка, если бы не пара морщинок на лбу.

– У вас косметики нет на лице.

– Какая наблюдательность.

– У вожатых всегда много косметики: на остановках делать нечего, особенно на конечной. Вот они и красятся целый день.

Она улыбнулась.

– Осуждаете?

– Мне-то какое дело.

– Я собиралась отметить первый день работы. А вы мне так помогли сегодня. Может, сходим куда-нибудь?

– Нечасто услышишь такое от человека, которого видишь второй раз в жизни. Я и так иду в кафе.

– А можно с вами? Но если вы считаете, что я навязываюсь…

– Ничего я не считаю.

– Вера.

– Годунов.

– А имя?

– Ни к чему. Здесь меня называют так.

Они свернули со Свободы налево на Чайковского, еле подсвеченную редкими фонарями, затем направо – на Свердлова. Улица расширилась до сквера с облетевшими ясенями. На мокром асфальте желтела листва.