На языке врага: стихи о войне и мире

И ожидает тех, кто не умрёт:

пивной сарай, маршрутный звездолёт,

завод кирпичный имени «Pink Floyd».

Подраненное яблоко-ранет.

Кто возразит, что счастья в мире нет

и остановит женщину на склоне?

Хотел бы написать: на склоне лет,

но, это холм, но это – снег и свет,

и это Бог ворочается в лоне.

2009

«Отгремели русские глаголы…»

Отгремели русские глаголы,

стихли украинские дожди,

лужи в этикетках кока-колы,

перебрался в Минск Салман Рушди.

Мы опять в осаде и опале,

на краю одной шестой земли,

там, где мы самих себя спасали,

вешали, расстреливали, жгли.

И с похмелья каялись устало,

уходили в землю про запас,

Родина о нас совсем не знала,

потому и не любила нас.

Потому, что хамское, блатное —

оказалось ближе и родней,

потому, что мы совсем другое

называли Родиной своей.

2009

«Звенит карманная медь, поет вода из трахей…»

Звенит карманная медь, поет вода из трахей:

а если родина – смерть, а если Дракула – гей?

Зажги лампаду в саду, в чужом вишневом саду,

в каком не помня году проснись на полном ходу,

и раб детей – Винни-Пух и князь жуков – короед

тебя проверят на слух, затем – укутают в плед:

сиди себе и смотри, качаясь в кресле-кача,

на этот сад изнутри, где вишню ест алыча,

когда в лампаде огонь свернется, как эмбрион,

цветком раскроется конь, а с чем рифмуется он?

Не то, чтоб жизнь коротка, но, от звонка до звонка,

ты – часть ее поводка, ты – яд с ее коготка.

Обыск

Зафыркают ночные фуры,

почуяв горькое на дне:

архангел из прокуратуры

приходит с обыском ко мне.

Печаль во взгляде волооком,

уста – холодны и сухи:

ты кинул всех в краю далеком

на дурь, на бабки, на стихи.

А что ответить мне, в натуре,

счастливейшему из лохов,

что – больше нет ни сна, ни дури,

ни баб, ни денег, ни стихов.

Лишь память розовою глиной,

лишь ручеек свинцовый вплавь,

и пахнут явкою с повинной:

мой сон и явь, мой сон и явь.

Один, все остальные – в доле,

поют и делят барыши,

не зарекайся жить на воле —

садись, пиши.

«С младых ногтей был увлечен игрой…»

С младых ногтей был увлечен игрой:

давя прыщи, я раздавил не глядя —

пасхальное яйцо с кощеевой иглой,

скажи-ка, дядя,

не даром я бродил во тьме береговой,

где по усам текло и по волнам бежало,

как хрустнуло столетье под ногой —

смертельное, ржавеющее жало.