Поздняя осень в Венеции

Детство

Страх длительный, мучительнейший срок,

когда я средь предметов затхлых в школе

был одинок – о время странной боли, —

но и потом на улице, на воле,

там, где фонтаны тяжесть побороли,

в саду, где брезжит мир больших дорог,

я в платьице, как девочка, – предлог

для зависти к другим в случайной роли;

о как я, привыкая к странной боли,

был одинок!

Ловя вдали обрывки мнимой сути,

я всматривался в толчею распутий,

в мужчин и в женщин, в женщин и в мужчин,

среди детей, среди собак один,

среди домов и повседневной мути,

тревога, бредни с приступами жути,

о глубь глубин!

Мяч, обруч… Игры в замкнутом движенье,

в саду, где блеклый лист вот-вот вспорхнет;

гоняться друг за другом в окруженье

угрюмых взрослых; кто со мной шагнет

вглубь вечера и, вызвав напряженье

всех чувств моих, домой меня вернет?

О ускользающее постиженье,

о страх, о гнет!

А серый пруд, где парус шхуны мнимой

сопутствовал игрушечной страде,

но настоящим парусом гонимо

воспоминанье при чужой звезде,

а маленькое все еще хранимо

лицо, быть может, в сумрачной воде;

со всею жизнью, детство, ты сравнимо,

но где ты, где?

Из детства

Тьма в тихий дом вошла благополучно,

где притаился мальчик, и, как сон,

мать в комнату вошла почти беззвучно,

в буфете лишь раздался тихий звон.

А полумрак вошедших выдает.

Поцеловала мальчика, спросив:

«Ты здесь?» Рояль открытый был красив

в присутствии неотразимых нот,

среди которых для ребенка сеть,

чтобы ему тем пристальней смотреть,

как среди материнских пальцев палец

брести в метель готов, с кольцом скиталец,

по белым клавишам и впредь.

Мальчик

Хотел таким же быть я, как и те,

на диких лошадях под небесами,

где с веющими схожи волосами

их факелы на бешеном ветру.

И у руля стоял бы я на лодке,

во мраке ночи водружен, как стяг,

один из десяти лихих вояк,

и шлем на мне сверкал бы золотой,

как и на них, враждуя с темнотой,

и тот же шлем, когда бы рассвело,

казался бы прозрачным, как стекло.

А кто-то дует близ меня в трубу,

сгустив блестящий воздух, как настой,

а мы объяты черной пустотой,

изведав сновидение-судьбу.

Коленопреклоненные дома,

неотвратимый страх ночной погони;

пространство ускользает, всюду тьма,

и с шумом ливня мчатся наши кони.