Поздняя осень в Венеции

Так доживал в Москве свой царский срок он,

на белую Москву смотрел из окон,

весна ли в переулках или сон,

березовым трепещущая духом,

и все-таки овладевает слухом

наутро колокольный звон.

Колокола, его святые предки, —

династия, которая к татарам

восходит постоянно под ударом

в сказаньях, подтверждавших вещим даром,

что чудеса по-прежнему нередки,

и вдруг он понял, как в том веке старом

из родовых воспрянули глубин

его предвосхищавшие дотоле,

тишайший из пресветлых на престоле,

по собственной благочестивой воле

бездействующий властелин.

А он благодарил их на помин

их душ, чьи расточительны щедроты,

и жаждой жалобною жил,

в ней находя источник тайных сил,

а жизнь свои вершила обороты,

и в них таился он один.

Себя в них узнавал он что ни час,

как серебро в загадочных узорах,

во всех деяниях и приговорах,

но и в указах, и в глухих укорах

все так же красный пламень власти гас.

VI. «В серебряные смотрятся пластины…»

В серебряные смотрятся пластины

сапфиры, словно женские зеницы;

ветвящиеся в золоте зарницы —

не свадьба ли зверей, чьи гибки спины;

в мерцаньи смутном жемчуга едины

при созерцаньи дикой вереницы,

где исчезают лица, словно птицы.

Вот риза, вот венец, а вот страна;

как на ветру зерно, она видна;

вся, как река в долине, просияла;

так блещет обрамленная стена.

На солнце три сияющих овала;

и материнский лик, и, как миндаль,

пречистые персты; пространства мало,

и серебро – кайма, в которой даль,

а сумрак этих рук явил едва,

Кто царствует и на святой иконе,

и в монастырской келье, как на троне,

Тот Сын, целебный ток на горном склоне

и на неведомом доныне лоне

небес, чья вечна синева.

Ее рукам не до потерь,

и лик Ее открыт, как будто дверь

в тень сумерек, чьи отсветы – намеки,

когда в улыбке милостивой щеки,

пока блуждает свет среди утрат.

Царь чувствует закат, и царь поник.

Он шепчет: как Твои понять уроки?

Страшимся, страждем, ищем, где истоки;

Твой любящий влечет нас вечно Лик,

но почему черты Твои далёки?

Лишь для святых Ты радостный родник.

И царь в тяжелой мантии своей

всех подданных недвижней и слабей;

душевного спасения не чает,

хотя блаженство ближе средь скорбей.