Меч Тенгри (сборник)

– Да ты же сам татарин! – свесил голову со шконки Чёрный Щёгол.

– Я и не татарин, и не русский, – с гордостью ответил пахан. – Я – вор в законе!

– Эй, Шаман! – крикнул Борман, – ты же деревенский парень, скажи, есть у татар поэты?

«Зачем этому бандюге знать о татарских поэтах? – неприязненно подумал Шаман, – откуда я знаю?»

– Почему же нет? – вдруг отозвался из угла еврей Вайнштейн, что-то писавший на бумаге. – Например, Муса Джалиль – поэт-герой…

– Еврей… Ничего не скажешь… – Борман засмеялся, довольный сам собой.

– Евреи – умный народ, – сказал пахан.

Чёрный Щёгол снова свесил со шконки голову:

– Где татарин есть, там еврею нечего делать!

Все засмеялись. Вайнштейн улыбнулся. Он всегда знал, когда следует улыбаться – на воле он был директором ресторана «Маяк».

– Ну-ка, Шаман, – скомандовал Борман. – Сбацай нам по-татарски стишок этого Мусы Джалиля.

«И чего он цепляется ко мне? – подумал Шаман. – Я даже не знаю, с чем эти стихи едят». И вдруг ему вспомнилась одна частушка, которую пели в деревне.

Т?б?т?е б?рхетдин.

К?рше кызы ирд?н кайткан,

Бар да безне? б?хетдин[4 - «Бархатная тюбетейка.Дочь соседа от мужа вернулась в отчий дом,Всё для нашего счастья».].

– Такое короткое? – удивился Борман.

– Краткость – сестра таланта, – опять напомнил о себе Вайнштейн. – Хайку!

– Чего-чего?

– Трёхстрочное стихотворение японцы называют словом «хайку», – объяснил умный еврей. – У них это очень популярная форма с шестнадцатого века.

– Евреи – умный народ, – задумчиво произнёс пахан.

– Много знают, – поддакнул Борман.

Назавтра Вайнштейну предстояло переселиться на шконку получше.

* * *

Прервав воспоминания, внизу послышался звук, похожий на скрип открываемой двери. Шаман насторожился, прислушался, затаив дыхание. Звук не повторился. «Наверное, ветер, – перевёл дыхание Шаман. – Что-то нервы расшатались». Он сел на какой-то старый ящик, вытянул ноги. Взглянул на часы: до двенадцати ещё оставалось много времени…

3

– Ты меня больше не бросишь? – снова спросила Сылу.

Влажной ладонью она гладила Шамана по голове.

– Ну, скажи, милый, поклянись!

– Я больше тебя никогда не брошу, – нехотя повторил Шаман. Для него было вовсе необязательным держать слово, данное женщине.

«Три года – срок немалый, – подумал он. – Сылу сильно изменилась, даже внешне. Вон какие груди спелые.