Из записок следователя

Я стал ей выговаривать, а она пристала ко мне: дай денег на вино, голова, слышь, с похмелья болит. А я ей: какое нынче вино, день эдакой. А она, надо полагать, с досады и хватила себя ножом.

– Где же она сидела в эту пору?

– На полке.

– Что же она, слезла, что ли, с полка?

– Нет, так на полке и осталась; я как увидел эдакую беду, так с испугу, чтобы в ответ не попасть, и бежал.

– Стало быть, ты так и не дотрагивался до Дарьи?

– И не дотрагивался.

– Как же кровь-то на шинель к тебе попала?

Прокофьев взглянул на шинель и заметил на поле ее маленькое пятнышко.

– Не помню, ваше благородие, может, и дотрагивался.

– Как же это ты не помнишь?

– С испугу, а наипаче с вина.

– Разве ты пьян был на ту пору.

– Не вовсе пьян, а выпивши.

– Где ж ты пил вино?

– В кабаке, известное дело.

– В каком же кабаке?

– Мало ли их, разве упомнишь, в каком кабаке был?

– Ну, а как же у Дарьи вместо одной раны очутилось три и пальцы все разрезаны?

– Не могу знать, ваше благородие, разве я за все в ответе должен идти? И то вот безвинный в тюрьме сижу.

Несмотря на всю видимую несостоятельность показаний Прокофьева, несмотря на замешательство, которое обнаруживалось в нем после каждого вопроса, на противоречия с прежде сказанным, Прокофьев не отступал от того, что Дарья сама изранила себя и что показывает на него Прокофьева только потому, что он бранился за развратную жизнь.

Прокофьеву с Дарьей нужно было дать очные ставки. Я послал спросить Дарью, может ли она видеть Прокофьева, спросил медиков, не будет ли предполагаемое свидание иметь влияние на дальнейшее выздоровление Дарьи, оказалось, что препятствий ни с той, ни с другой стороны не было.

Без малейшего признака злобы, без гнева встретила Дарья Прокофьева. Мне показалось, что она обрадовалась, увидав своего любовника. Зато черные брови Прокофьева нахмурились, он крепко сжал губы.

– Вот Дарья, – обратился я к израненной. – Прокофьев не признает, что изранил тебя, он говорит, что ты сама себя ударила ножом.

И без того большие глаза Дарьи сделались еще больше, когда она услыхала последние слова.

– Как, я сама ударила себя? Что ты, Степан, в уме ли?

– Я-то в уме, а ты вот видно его пропила, коли на меня такую околесину несешь.

– Ах, Степан, Степан, грех тебе эдакие слова про меня говорить, пережила от тебя я много, сколько раз бивал ты меня, все молчала, а теперь душегубства мово захотел.