и звук, и отзвук: из разных книг

Я еще вижу, как он идет по скверу,

как он уходит, тая худой спиной…

Господи мой, не этому ли примеру

следовать наказал Ты в страде земной?

Не потому, что дни его незлобивей,

чем у других, а ночи, быть может, злей,

не потому, что духом своим бедней,

а ремеслом да промыслом нерадивей,

а потому, что в мире больших невзгод

он, как дитя большое, в обидах страшных

не по обидам, а по вине живет;

больше того, врагов возлюбил вчерашних, –

может быть, он, когда выйдет его черед

перед лицом Творца оправдаться в судьях

хоть бы за то, что прожил верблюдом в людях,

в Царство Небесное как человек войдет.

    1982

* * * («Свет мой поздний – моя проходная…»)

Свет мой поздний –   моя проходная,

дай уснуть на твоей раскладушке,

где горячей щекой припадаю,

пропадаю в горячей подушке,

где за дверью, запарившись к ночи,

спит убитый работой рабочий,

а напротив, скучая без денег,

спит убитый бездельем бездельник.

В малом мире, подверженном буре,

в тесной кухне, где слухи да вздохи,

постигаю на собственной шкуре

неустрой коммунальной эпохи:

есть друзья, а в душе недоволен,

одиночеством, может быть, болен;

есть враги, а в душе наболело,

может быть, и вражда надоела.

И однажды наступит расплата,

и тогда, как куска побирухе,

станет совестно доброго взгляда

одинокой и бедной старухи,

и увижу, что нету богатства,

кроме нашего бедного братства,

нету платы иной, кроме хлеба,

нету правды другой, кроме Неба!

    1964

Два стихотворения

I

…А в эти дни горели за Посадом

болота, и стояла мгла в Москве,

и скрип травы, желтевшей самосадом,

был жесток при неслышимой листве.

А со степей казахских и каспийских

шел зной –   и было небо как в огне.

Душа болела о родных и близких,

о матери я думал, о жене.

Нет, не любовью, видно, а бедою

выстрадываем мы свое родство,

а уж потом любовью, но другою,

не сознающей края своего.

Да что об этом! Жизнью и корнями

мы так срослись со всем, что есть кругом,

что кажется, и почва под ногами –

мы сами, только в образе другом.

Я вижу те места… Теперь там пусто.

Поселок брошен, а погост сгорел.

Могил не стало, и такое чувство,

как будто я вдвойне осиротел.