и звук, и отзвук: из разных книг

Когда ж это было? Страшно представить: тысячелетье тому назад,

а любовь, разорванная войной, верна всё так же и вероломна,

и голуби, бедные мировестники, всё так же в гнезда свои летят,

и всё еще Искоростень горит, и зарево буднично и огромно.

И пол-Европы лежит в руинах, но, хоть все зарева погаси,

неугасимое что-то брезжит, и синевою исходят лица,

и та княгиня: – Си первое вниде в Царство Небесное от Руси, –

и однорукий, и мы со всеми –   в одном походе, и он всё длится.

А палец выбрал уже цитату, но указующему персту

так мало, видимо, было карты, а зримый образ так исковеркан,

что длань, продолженная указкой, пронзила пикою пустоту:

– Не в мести правда, а в искупленье! – и вышла где-то под Кенигсбергом.

И было тихо, но где нам было постичь всю долгую скорбь его?

Для всякой правды свой час, и ныне в ту даль я всматриваюсь из этой.

И он свидетель, и я свидетель –   мы все свидетели, но чего?

Чего-то высшего мы коснулись своей бедой и своей Победой.

Ведь даже тот, кто звездой отмечен, помечен свыше еще крестом,

и кровь, пролитая в правой битве, всё кровь –   и ждет своего ответа,

но где последнее воздаянье –   не в рукаве ли его пустом? –

где память сердцу и утешенье –   не эта орденская ли мета?

И я, поживший на этом свете и тоже тронутый сединой,

я вижу сердцем десятилетним тот класс и строгие наши лица,

и как молчали мы потрясенно, виной настигнутые одной,

и друг на друга взглянуть не смели, боясь увидеть в них те зарницы.

    1982

Соседка

По-дружески, без стука

ходил я к ней нередко.

Была она толстуха,

предобрая соседка.

Здорова ли, болеет –

а поделиться не с кем…

Средь бела дня белеют

на окнах зановески.

Сидит у ней Никола,

хмельной женатый грузчик.

Играет радиола,

в углу среди игрушек.

Ой, тонок слух у стенок,

у стенок у фанерных,

ой, хахали у девок,

у девок не у первых.

От скрипа, от позора,

от злого наговора –

играет радиола,

играет радиола!

А муж ее в тюряге

по дурости, по пьяни,

теперь ей бедолаге

вся радость –   хмель в стакане.

А дети где? А дети –

в песочке, в куче сора –

забыли всё на свете.

Постой же, радиола!

Поймут ли бабье горе

и мамкины секреты?

А знаю я другое,

а помню я не это.

Ей помнится самой же –

сама в беде утешит,

поможет, если может.