и звук, и отзвук: из разных книг

И оброню перо, и сердцем просветлею,

и –   разом –   подымусь над участью своею.

Я жил. И я ушел. И нет меня в помине.

И тень моя скользит неслышно по равнине.

И так мне высоко, что это ли не чудо –

оборотись –   глядеть с улыбкою оттуда?

    1968

* * * («Всю ночь громыхал водосток…»)

Всю ночь громыхал водосток,

лилось через край из кадушки,

кололо перо из подушки –

и мне не спалось. Я не мог

согреться и еле дремал,

под бок подоткнув одеяло,

и что-то меня донимало,

а что –   я едва понимал.

Шел снег вперемежку с дождем,

светало, и в ситничке редком

я видел себя малолетком

в том ситцевом городе, в том

чужом полуночном саду,

где были знакомы все щели,

где яблоки райские зрели –

ах, как они вязли во рту!

Я видел Покровский бульвар,

бездомность, и юность больную,

и женщину немолодую,

и первый восторг, и кошмар

познанья: – Не хочешь ранет? –

Нелепица мысль бередила,

и жалко мне юности было

и тех неприкаянных лет.

Мне грустен был прежний удел,

но дорог.

что яблок из райского сада

мне больше не рвать. Я глядел

на тридцатилетний итог

с надеждой и смутной виною

и слушал, как пахнет весною

шумящий внизу водосток.

Ну что же! Я видел насквозь

все сроки –   и не отрекался.

Нечаянно дождь оборвался,

а в кадку лилось и лилось.

И думал я, слушая шум,

быть может, впервые свободно

о жизни –   и всё что угодно

легко приходило на ум.

    1969

* * * («…Я слышу, слышу родину свою!.

…Я слышу, слышу родину свою!

Вдоль ровных лип, вдоль стриженых заборов

брожу и –   хоть убей! – не узнаю

ни тех дворов, ни птичьих коридоров.

Здесь дом снесли, тут вырубили сад,

там под фундамент яму раскопали,

но дождь прошел –   и в будущем подвале

еще ныряет выводок утят.

И грустно мне. Каких искать примет?

Я этот город знал не понаслышке,

а он другой: ни старых улиц нет,

ни вечного пожарника на вышке.

Так многого вокруг недостает,

что кажется, терять уже не больно.

И долговязо смотрит колокольня

на кладбище и мебельный завод.

На берегу, где высился собор,

она стоит как памятник терпенью,

ни кирпичом, ни камнем не в укор

своей земле. А день цветет сиренью.

А над землею майские жуки

жужжат, жужжат, и в сумерках белёсых

просвечивают листья на березах.

Ах, Боже мой, как дни-то высоки!

Как заросли упруги: только тронь –

и обдадут, чтоб было неповадно.