Проглоченный

Оказывается, капитан писал маслом! Он был, конечно, любителем, о чем можно судить по его картинам, обнаруженным в каюте, и его портрет рыбы скорее смахивает на старика в печали, но меня очень обрадовали краски. Еще я нашел его теодолит, которым можно измерять разве что выпуклость чрева моего морского чудища, и географические и навигационные карты, правда, не имеющие отношения к территориальным просторам рыбомонстра, а еще компас, так что я всегда знаю, каким курсом движется мое плавучее узилище. О, бесполезное знание! Мы бороздим море милю за милей, но у меня нет ни маршрута, ни порта назначения.

А самое главное – есть вот этот фолиант, судовой журнал капитана. Большой, красивый, в кожаном переплете. Лишь несколько страниц в нем заполнены рукой капитана. Я их оставил и изучаю с превеликим интересом. Имя капитана – Харальд Тагтус, у него изумительный почерк, его слова впечатляют, но что они значат, сказать не могу. Он же писал по-датски. А во мне нет ни капли датской крови. И все, чем раньше владел Тагтус, теперь мое.

Я – вор.

И в этой большой книге, на ее страницах я пишу историю своей жизни, ибо по большому счету не желаю страдать в одиночку. Я пишу ее для своего сына, ибо я – гордый отец и к тому же недурственный художник. Ежели я буду облагодетельствован судьбой и когда-нибудь мою повесть найдут, а по ее строкам пробегут чужие пальцы, ежели так случится, то, умоляю тебя, спаситель моей книги, прочитай сей рассказ громогласно большому собранию слушателей, всем, кто тебе известен, или воспроизведи его нежным шепотом своей молодой тетушке, покуда она болеет и, вероятно, живет с тобой под одной крышей.

Но прошу тебя, о великий спаситель, живущий при свете солнца на земле, сделай милость, хоть ты и далеко от меня: поведай эту историю моему сыну. И сделай все, что в твоих силах, чтобы его найти.

Ибо среди всех моих прочих достижений это я ценю превыше всего.

У меня был сын.

* * *

Частенько, сам не зная, что собираюсь сделать, я ловил себя на том, что тереблю в руках часть «Марии» – кусок бимса или поручня, – и тем самым лелеял иллюзию, что обнимаю своего мальчика.

Сохранять здравомыслие мне помогает холодящее осознание того, что дерево неодушевленное и неподвижное, что оно лишь безжизненная деревяшка.

Возлюбленный сын мой, где бы ты ни был, держись подальше от океана! Гигантская рыба ищет тебя, я уверен. Если ты сейчас на суше, не опускай в воду даже палец. Не приближайся к морю!

Мой мальчишечка.

Деревянчик.