Чудо

Танька отыскала себе какого-то хахаля (десятого по счету?) областного значения, и на это тоже нужно было откликнуться, сказать пару слов, напутствовать, пожурить… И третий угол, самый опасный – мертвая птица в кастрюле с супом. Что это, для чего и откуда?

Вдохнув колючий воздух и забыв покормить Рекса, Клавдия Ивановна возвратилась в избу.

2

Свекольник пришлось кипятить заново. Вытащив котелок из поддона печи и подбросив в нее несколько сухих поленьев, чтоб веселее трещали, Клавдия пошла из кухни в комнату.

Разлила суп по мискам, и Танька тут же начала его хлебать своей чуть согнутой посередине ложкой. Из большого, как зонт, репродуктора со стены зазвучал хор имени Пятницкого. Слова были неразборчивы, музыка тоже, так как репродуктор был приспособлен скорее под речь, поставленную дикцию, зачитывающую сообщения ТАСС, нежели под музыку, которая всегда напоминала досужий комариный писк.

– Вечером… – пробормотала Танька, – ты вот что…

– Да знаю, – сказала Клавдия. – Сама уйду. До каких?

– А это как получится, мама, – и в ее голосе впервые появилась какая-то душевность.

– И он будет?

– Должен.

– Ради него и затеваешь…

– Совсем не ради, – возразила Танька. – Молодым отдыхать пора. Тем более в выходной.

– А раньше вообще выходных не было, – сказала Клавдия, – я знаю, я помню.

Ей показалось даже, что она помнит радостные советские довоенные времена, когда дней недели вообще не существовало, а был просто первый день шестидневки, второй день, третий… Жизнь являлась условностью, и от этого казалась легкой.

– Ну и чего вы добились? Работали, работали, и ничего. Иконы… Изба эта, – пробормотала дочь с раздражением. – Зачем иконы-то здесь висят? – она подняла глаза на угол. – Лица черные, ничего не видать… Ты ведь не молишься, а они висят!

– А я и не знаю, как, – отозвалась Клавдия, опасливо обернувшись, потому что сидела к ним спиной. – Мама не научила.

– Ты вот что… Убери их.

– Куда ж мне их?

– В сенях пусть стоят или в сарае.

– Это грех, в сарае-то!

– Всё. С меня хватит!

Танька порывисто встала со своего места и бросилась к киоту. Вскочив на стул обезьяной, стащила из угла вниз Богородицу, трех святителей и уже схватилась за Николая Угодника…

– Его-то хоть оставь… Николу-то!

– Николу, говоришь? – И Танька вдруг хитро улыбнулась.