Лис

Это на Большой Почтовой, можно от Бауманской дойти, совсем недалеко, я как раз оттуда, потом в Елоховскую…

– Как это расшифровывается ОЗФЮИ? «И» – институт, это понятно.

– Общесоюзный заочный финансово-юридический институт. Заочный, заштатный… Нет, чепуха. Там открывается дневное отделение, они ищут латиниста, с ног сбились. Наши классики носы воротят – «фу, юристы, маленький курс, скука». Ну да, курс небольшой, но там латиниста на руках будут носить и зарплата неплохая. У меня там соседка работает на кафедре, умоляла помочь.

Вы не знаете ли кого-то, кто взялся бы за такую работу? Можно историка или философа, лишь бы латынь в дипломе числилась.

Только черная ряса удержала Тагерта от порыва броситься на отца Георгия с объятиями. Стараясь не выдавать волнения, он сказал:

– Пожалуй, с одним таким я знаком.

– Ой как славно! Вот недаром Всевышний свел нас сегодня. И что же, хороший человек? И язык знает?

Сдержав смешок, Тагерт ответил:

– Язык знает недурно. А хороший ли человек, не могу сказать.

– Как так?

– Дело в том, что этот человек – я сам.

Тут в горячем воздухе над Новой Басманной флотилией поплыли колокольные звоны: медный бас, синее стекло среднего колокола, а через полминуты – разноцветные дребезги мелких перезвонов. Преображение! Сегодня Преображение!

– Чудный! – воскликнул отец Георгий, на мгновение превратившись обратно в студента Егора Чистова. – Прекрасный человек! И я думаю, это достойная работа, ничуть не хуже остальных.

По дороге домой Сережа Тагерт перебирал все причины, по каким ему можно было бы отказать, включая фантастические, разглядывал на ходу картины своего преподавательского позора и триумфа.

А еще думал: хорошо, что Егор простил ему ту давнюю насмешку.

Глава 1

Одна тысяча девятьсот девяносто восьмой, одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмой

Только в девять вечера, поворотив голову к окну, первый проректор Петр Александрович Матросов понял, что означали звуки, которые он краем уха слышал начиная с пропущенного обеда.

За окном, то затихая, то припуская вскачь, шел сентябрьский дождь. Прием затянулся на лишних два часа. Водитель Петра Александровича, дожидавшийся в гараже, не звонил, но после семи Матросов словно слышал нетерпеливые мысли: «Когда уже поедем?». Ничего, он терпит, и Гриша потерпит.

Петр Александрович принимал посетителей дважды в неделю. Всякий раз, когда ректор отменял свой прием, часть посетителей заворачивала к первому проректору.