Тщеславие и жадность. Две повести

Генерал, очень бодрый еще мужчина, седой, с нафабренными усами, на почтительный поклон Подпругина протянул ему руку и проговорил:

– Прежде чем питаться, на сон грядущий вздумал моцион сделать, а то сидел, сидел за картами, и всю спину разломало.

– Доброе дело, ваше превосходительство, ха-ха-ха… – отвечал Подпругин. – Кто нынче без моциона – доктора очень не хвалят. Вот и я, по вашему совету, занялся пассивной гимнастикой и массажем, так свет увидел.

– Ага! Ну и что же? Ну, чирьи больше на спину не садятся?

– Да у меня, ваше превосходительство, чирьев не было.

– Не было? – протянул генерал. – А что же, мне помнится, что вы жаловались?

– Ломота в поясах была – вот на что я жаловался. А вы запамятовать изволили.

– Ах да, да… Желтого в среднюю режу, – сказал генерал. – Фу, подставил! – воскликнул он, отлягнувшись ногой, и спросил Подпругина: – Ну и что же?

– Прекрасно себя чувствую. Ни ломоты, ни геморроя… Денно и нощно должен благодарить вас.

– Очень рад, очень рад.

Подпругин продолжал путь в столовую.

VI

В столовой было многолюдие. Сидела, между прочим, только что поужинавшая компания из трех штатских и двух военных, и между ними был известный актер Черемаев, брюнет с подведенными глазами и с синеватым гладко бритым подбородком. Черемаев был во фраке и, откинувшись на спинку стула и держась левой рукой за спинку другого стула, громко декламировал какие-то стихи. Компания слушала его. Перед ними стояла бутылка шампанского в холодильнике и лежали три груши дюшес в вазочке.

– Браво, браво, Петр Петрович, – сказал он и тут же протянул Черемаеву руку.

– Добрейший мой! – подскочил к нему актер и поцеловался с ним влажными губами.

– Когда бенефис-то? – спросил Подпругин.

– Не скоро еще, мой милейший. В январе.

– Смотри, не забудь нас в своих молитвах. Пришли ложу.

– Да уж это первым делом. Как забыть такого…

– Нам бельэтаж и поближе к сцене.

– Да уж само собой.

– Ну, я на свое любимое местечко. Вон там, у дверей, – показал Подпругин. – Освободишься, так приходи, холодненького пососешь. Дельце есть.

– Всенепременно, родной.

Обойдя всю столовую и найдя в ней, кроме актера Черемаева, только еще одного знакомого, Гвоздь Гвоздевского, Подпругин поздоровался с ним и сел за столом у входа в столовую. К нему подскочил лакей и подал карточку кушаний.