Анна, Ханна и Юханна

Отец сказал, что этого девочке будет довольно.

В Люккане, как называлась усадьба, владычествовала Ловиса, скаредная жадина, известная своим чванством и высокомерием. Усадьба считалась богатой в этом нищем краю, где на всю округу был лишь один жалкий заводик. Ловиса была несчастлива с детьми, две ее дочери умерли в младенчестве, один сын усох и умер от английской болезни – рахита. Остался младший сын, красивый мальчик, которым Ловиса могла гордиться. Он был не похож на обычных мальчишек даже внешне – был темноволосым и черноглазым.

Злые языки поговаривали, что незадолго до его рождения поблизости кочевал цыганский табор. Но рассудительные люди помнили, что дедом Ловисы по отцовской линии был испанец, матрос, который доплыл до берега в Орусте после кораблекрушения.

Хозяева усадьбы были родней, владелец Иоэль Эрикссон приходился братом матери Ханны. Дед до сих пор жил во Фрамгордене, а другие участки поделил между детьми. Иоэль, сын, получил Люккан. Майя-Лиза и ее муж – Бротен, участок там был меньше и земля хуже.

Словно в награду за эту несправедливость Майя-Лиза вышла замуж за доброго и работящего парня, Августа Ольссона, родившегося и выросшего в Норвегии. Между тем Иоэль случайно встретился с угрюмой Ловисой из Бохюслена.

Ловиса была набожна и благочестива. Подобно многим женщинам такого сорта, она находила какую-то странную радость в том, чтобы держать мужа в ежовых рукавицах, воспитывать его в духе Господа, изводить придирками и замечаниями и каждодневно убеждать в том, что лучше быть в плохом настроении, чем мучиться от нечистой совести.

У Ханны началась череда долгих дней, заполненных тяжелой работой и постоянной руганью. Ханна не жаловалась, дед и его жена и не думали ее жалеть, а Ловиса вообще относилась к ней как к животному. Кормили ее, правда, хорошо, а один день в месяце она была просто счастлива – когда ее отпускали домой к родителям с мешком муки.

В октябре, когда по вечерам стала рано сгущаться темнота, у Ханны пришли первые месячные.

– Пошевеливайся, что сидишь как колода, шевели ногами, девчонка!

Она позволила себе расплакаться только в субботу, когда пришла домой и уткнулась в грудь матери.