Небесный огонь

Никогда ни к кому не испытывала Илинэ такую горячую неприязнь, как к Соннуку и Кинтею. На первого смотрела прямо, не отводя глаз, отчего он тушевался и спешил заняться каким-нибудь делом. Ненароком сталкиваясь взглядами со вторым, сама терялась – уж больно снисходительным, хозяйским взором он ее окидывал…

Начистив песком закопченный бок медного котелка, Олджуна сдунула песчинки и всмотрелась в тускловатую округлость. Было чем любоваться: опушенные длинными ресницами очи блестели, пухлые губы раскраснелись, точно две ягоды вызревшего шиповника.

Приподняла к затылку косы, и так и сяк повернула высоко посаженную голову.

Илинэ подала маленький отражатель, который носила в кошеле с тех пор, как Атын его подарил.

– Ой, какое глядельце! – восхитилась Олджуна, с удовольствием смотрясь в застывшую воду отражателя. – Из чего оно? Вроде не бронза… Атына работа?

Девушка кивнула.

– А я свое оставила. – Олджуна не без сожаления вернула вещицу. – У меня дома есть большое, бронзовое… То есть было дома. Помнишь, висело над моей лежанкой? У кузнецов орхо когда-то выменяла.

Но это гораздо лучше. Атын – славный мастер. Соннук ковать не умеет, но тоже руки не крюки. И человек хороший. Правда, хороший. Вижу ведь, не слепая, худое о нем думаешь. Ну, время явит, узнаешь еще.

Рассмеялась, задорно тряхнула косами:

– Любит меня! – И глаза потемнели: – Я рада, что не вижу Тимира. Ни один мужчина больше меня не ударит.

Илинэ насмелилась спросить:

– Сама-то ты любишь Соннука?

– Не знаю, – задумавшись, ответила Олджуна.

 – Наверное, люблю. Ведь я ношу под сердцем его дитя.

* * *

Чем ближе подвигались к северу, тем озера становились беднее рыбой, но улова на четверых хватало. Варили рыбу и трогались дальше, ближе к берегу, стараясь мирно переправиться через коварные перекаты, что тянулись наискось у сплошных стен утесов. Приближались к зиме. Небо глухо замкнулось, густой туман окутал берега. Из-за шуги к ним было не подплыть близко. Скоро придется оставить лодку.

И вот река вспучилась льдами.

Вышли на продолговатую льдину, грузно налегшую на землю. Выстуженные волны оттеснили ее к берегу, как обескровленную тушу животного-исполина.

– Будто Мохолуо, – содрогнулась Олджуна.

Молчали почти весь тот тягостный день. На протяжении пути Великий лес был полон трупами больших и малых зверей. Да и сам он, серый, угрюмый, точно раненый зверь, издавал неумолчный стон и подобный зубовному скрежет. Редкая хищная птица срывалась с ветки, увидев двуногих.