Калевала

Мне пришло одно желанье,

Я одну задумал думу:

Я хочу там сам услышать

И своим увидеть глазом,

Есть ли в Похъёле девица,

Дева в Пиментоле темной,

Чтобы мужа не хотела,

Жениха не пожелала».

Говорит мать Каукомьели:

«Милый Ахти, мой сыночек!

Кюлликки твоя тут лучше,

Всех жена твоя прекрасней.

Ведь чудно двух жен увидеть

На одной постели мужа».

Отвечает Лемминкяйнен:

«Кюлликки в селенье ходит;

Пусть она, там поигравши,

По чужим домам ночует,

С молодежью веселится

И с красавицами пляшет!»

Удержать его мать хочет,

Остеречь его, старушка:

«Не ходи ты, мой сыночек,

В села Похъёлы далекой,

Не ходи без чародейства,

Без премудрости могучей

К избам Похъёлы суровой,

На поля детей лапландских.

Запоет тебя лапландец,

Заклянет тебя турьянец,

По уста положит в угли,

В пламя голову и плечи,

В жаркую золу всю руку,

На каменьях раскаленных».

Отвечает Лемминкяйнен:

«Чаровали чародеи,

Заклинали эти змеи.

Три лапландца собралися

На меня средь летней ночи;

Голы были на утесе,

Без одежд, без подпоясок,

Неприкрытые нисколько.

От меня они там взяли,

От меня там получили,

Что топор берет от камня,

Что на льду каблук стирает,

Что буран берет с утеса

И что смерть в пустом жилище.

А в другой раз было лучше:

Дело шло тогда иначе.

Мне грозили заклинанья,

Мне грозили их заклятья,

Что завязну я в болоте;

В том болоте, где бродил я,

Я попал уж было в тину,

По колено был в трясине

И по бороду в грязи был;

Но я – муж других не хуже —

И тогда не пал я духом.

Стал я тотчас чародеем,

Сам я начал заклинанья.

Я запел – и чародеи,

Те стрелки с своим оружьем,

Те волшебники с ножами,

Те певцы с своею сталью,

Обратились водопадом,

Ужасающей пучиной,

Самым злым водоворотом.

Пусть они себе там дремлют,

Колдуны пусть почивают;

Прорастут весною травы

Через головы и шапки,

Через плечи чародеев,

Через мясо на боках их,

Чародеев крепко спящих

И дремотою заклятых».