Песнь Бернадетте. Черная месса

Следовательно, голые факты, с которыми мы имеем дело, не годятся для возбуждения судебного преследования…

– Если господин имперский прокурор позволит мне сделать замечание, – с подобающей скромностью вмешивается Жакоме, – то голых фактов было бы достаточно для задержания девчонки, если бы можно было бы доказать обман или сумасшествие…

– Но, любезный Жакоме, – с досадой останавливает его прокурор, – это все уже обсуждалось. Вы же слышали пятнадцать минут назад мнение нашего городского эскулапа, который категорически отрицает и то и другое.

Мэр бросает на обоих собеседников утомленный взгляд:

– Господа считают голыми фактами только эти видения. Но видения как таковые не интересуют ни городские власти, ни государство. Конечно, было бы полезно некоторые видения запретить. Но даже самое суверенное правительство не располагает для этого необходимыми средствами. Я рассуждаю не как юрист, а как простой гражданин.

– Если бы меня не перебивали, – досадливо говорит Дюран, – я бы сразу же перешел к пункту второму. К народному движению я отношусь, вероятно, куда серьезнее, чем господин мэр. Я вижу в нем вредоносную, подрывную тенденцию, направленную против государства. Что ж, рассмотрим факт наличия этих возмутительных сборищ с точки зрения закона! Что делают эти люди? Они встречают малышку Субиру у ее дома, совершают вместе с ней паломничество к Трущобной горе, стоят там на коленях, держа в руках зажженные свечи, молятся по четкам, не скупятся на аплодисменты и под конец мирно расходятся по домам… Как это можно запретить?

– Это нужно запретить! – ожесточенно восклицает Лакаде.

– Но каким образом, уважаемый? Вы можете мне назвать параграф, налагающий запрет на такие действия?

– Боюсь, что такого параграфа нет, – нерешительно говорит мэр.

Прокурор делает ироническую паузу и затем сухо поясняет:

– Таких параграфов два, господин мэр, и первый вы должны были бы знать лучше меня. Он содержится в «Королевском указе о практике городского управления» от восемнадцатого июля тысяча восемьсот тридцать седьмого года.

– Тотчас же велю Куррежу разыскать этот указ…

– Нет надобности, – скромно говорит Дютур, – я помню его наизусть.