Последние часы в Париже

Бабуля прочитала ему вслух:

Завтра на рассвете, когда снег покроет округу,

Я отправлюсь в путь. Видишь ли, я знаю, что ты ждешь меня.

Я пойду через леса, я пойду через горы.

Я больше не могу быть вдали от тебя.

Бабуля объяснила, что 19-летняя дочь Виктора Гюго утонула, катаясь на парусной лодке, в результате несчастного случая. Себастьян чувствовал горе и тоску отца почти так же, как если бы это была его собственная дочь, и ему пришлось проглотить комок в горле и отвернуться, чтобы успокоиться, прежде чем он смог снова взглянуть на бабушку.

Они прошли дальше по анфиладе комнат в спальню, где бабушка указала на вторую дверь, оклеенную обоями, неразличимую на фоне стены; через эту потайную дверь приходили и уходили любовницы великого писателя.

Солнце уже садилось, когда Себастьян с бабушкой бродили по Лувру, и он проникался красотой и гениальностью картин импрессионистов. Он понимал стремление художников запечатлеть игру света. Он тоже рвался к свету и, преисполненный юношеского оптимизма, был уверен в том, что возможности откроются.

Просто надо быть готовым ухватить их.

Когда на следующий день они вернулись домой, отец ошарашил его новостью о том, что вступление в гитлерюгенд стало обязательным.

– И каким тебе показался тогда наш город? – Мсье Ле Бользек вернул Себастьяна в настоящее своим, казалось бы, дружелюбным вопросом, но Себастьян чутко уловил особый смысл слова «наш».

– Красивым. Свет в нем другой, не такой, как в Германии.

– Париж – город света.

 – Мсье Ле Бользек вздохнул. – Такое клише.

– Нет, это не клише. Так оно и было.

– Было? – Мсье Ле Бользек приподнял бровь, и на его губах заиграла полуулыбка.

– Здесь используют белый камень, – продолжил Себастьян. – И от этого все выглядит светлее. В Германии здания темнее.

– Я никогда не был в Германии, – признался книготорговец. – Ну, во всяком случае, за линией фронта. – Он иронически улыбнулся. Конечно, он наверняка сражался на прошлой войне, и вот теперь оказался втянутым в другую бойню.

Ему можно было простить даже некоторый цинизм.

– Могу я спросить, где ты научился так бегло говорить по-французски?

– Моя мать – француженка.

Мсье Ле Бользек вскинул бровь.

– А отец – немец?

– Да. Я здесь в качестве переводчика, – поспешил объяснить Себастьян.

– Значит, любитель слов.

– Полагаю, можно и так сказать, но вряд ли эти слова поэтические. – Он выдержал паузу, раздумывая, стоит ли продолжать.