Сочинения. Том 2. Иду на грозу. Зубр

Тяжелый ты человек.

– Я ухожу из института, – сказал Крылов. Песецкий присвистнул.

– Шутишь?

Выслушав рассказ Крылова, он погрустнел:

– Ты единственный в отделе, кто смыслит в математике. А может, передумаешь? Пренебреги, а? Все это суета сует и томление духа.

– Не могу, – сказал Крылов.

– Принцип?

– Нет, просто надоело.

– Жаль… Хорошо, что мы составили с тобой уравнение.

– Да, – сказал Крылов. – Уравнение красивое.

Они снова просмотрели записи на исчерканной вкривь и вкось бумаге.

– Придется тебе самому кончать статью, – сказал Крылов.

– И не подумаю. Они помолчали.

– Что ты думаешь обо всей этой истории? – спросил Крылов.

– Ничего, – сердито сказал Песецкий. – Ничего не думаю. Не желаю вмешиваться. Старик бежит от правды, ты – от старика. Все это не имеет никакого отношения к физике.

У Песецкого все были виноваты, и вместе с тем для каждого он находил оправдание, даже для Агатова. Может быть, в этом тоже была логика, но Крылова она не устраивала.

– Главное, загружай подкорку, – посоветовал на прощание Песецкий. – Вот ты сейчас ходишь с незагруженной подкоркой, только зря время теряешь.

Бочкарев, конечно, пришел в ужас, хотел бежать к Голицыну, объясняться, но Крылов запретил. Примирение возможно, если Голицын извинится и переделает заключение о Тулине. Бочкарев назвал его зарвавшимся сопляком, не думающем об интересах своих товарищей. Они поссорились, и Крылов вволю мог наслаждаться жалостью к себе и презрением к этому пошлому миру, где не ценят благородства.

Солнце подобралось к стеклянному кубу чернильницы, вспыхнуло радужным блеском. Голицын зажмурился. В чернильнице давно хранились скрепки. Несколько раз завхоз предлагал убрать и эту чернильницу, и весь громоздкий бронзовый прибор с подсвечниками и заодно сменить мебель, но Голицын не разрешал. В кабинете все должно было оставаться таким же, как двадцать пять лет назад, когда он сел за этот стол после смерти своего учителя.

Не часто за двадцать пять лет он сидел за этим столом без дела, нарушая привычный распорядок. Прошло полтора часа, как он надписал на заявлении Крылова «уволить».

Он ждал, что Крылов вернется. Крылов не мог не вернуться. Что бы там ни было, этот малый больше всего любил науку, и деваться ему было некуда. На место начальника лаборатории пусть теперь не рассчитывает, во всяком случае в ближайшие месяцы. Придется его проучить.