Сочинения. Том 2. Иду на грозу. Зубр

И вот наконец, когда все было переделано, отлажено, измерено, то обработка результатов показала, что для переноса одного иона требуется усилие примерно семидесяти пяти паровозов, что электрон занимает объем не меньше двухэтажного особняка и все живое на Земле должно чувствовать себя как человек, сунувший пальцы в электрический штепсель.

И снова они сидят в кабинете у Дана, устало издеваясь над итогами двухмесячной горячки. Исходные предпосылки неверны. Формулы нелепы. Теория абсурдна. Налаженная аппаратура – хлам.

Дан невозмутимо рылся в таблицах, расспрашивал, как будто ничего особенного не произошло. Удрученные, они побрели обедать, оставив его одного, обсуждая дорогой, почему Маяковский застрелился.

Крылова вызвали из столовой к Дану.

– Вас к телефону, – сказал Дан. Крылов взял трубку.

– Сережа, ты что, болен? – услыхал он голос Лены.

– Н-нет.

– Почему ж ты вторую неделю не звонишь? Не стыдно?

Невинность ее возмущения не вызывала сомнений.

– Я думал…

– Ты слишком много думаешь. И все о себе. Все твои слова – вранье.

– Понимаешь, сейчас…

– Я хочу тебя видеть.

– Я тоже.

– Пошли сегодня в Филармонию?

– Хорошо.

– Где встретимся?

Он беспомощно посмотрел на Дана.

– У входа.

Дан рассеянно сморщил переносицу, поднялся и пошел из кабинета.

– Ты что, с ума сошла! – закричал Крылов. – Ты знаешь, куда ты позвонила?

– Мне сказали, что ты у Дана. Я ему все объяснила, по-моему, он понял.

Дан стоял в коридоре и грыз карандаш. Крылов, опустив голову, хотел проскочить мимо, но Дан остановил его:

– Поздравляю!

– Простите меня…

– Нет, нет, это же прелестно! Абсурд – вот чего нам не хватало! Самое ценное в исследованиях – это найти абсурд. И мы нашли! Абсурд таит всегда принципиально новые вещи.

Приставив к груди Крылова мокрый конец карандаша, он принялся развивать способ «ущучивания» истины. В хаосе полученных нелепостей из тысяч, миллионов возможностей он учил искать тот единственный, решающий вопрос, который следовало поставить природе. Следить за его мыслью было удовольствие, но изнурительное.

Ничто не могло отвлечь его, заставить считаться с усталостью, неудачами, людские слабости проходили словно насквозь, не затрагивая его сущности.