Город за рекой

На соседней стене еще проступали весьма хорошо сохранившиеся остатки росписи, фризом тянувшейся по периметру.

Роберт хотел было присмотреться к этой стене, но вдруг услышал оживленные голоса и приближающиеся шаги. В вошедших он узнал группу молодых мужчин, которая недавно разглядывала фреску. Они и здесь немедля устремились к росписям, причем тот, кто давеча подал Роберту знак, отделился от своих спутников и направился к нему. Он слегка приволакивал левую ногу, и Роберт узнал в нем друга своей студенческой юности.

– Привет, Линдхоф!

– Привет, Катель!

Они обменялись рукопожатием. Катель, как и прежде, то и дело резко мотал головой, отбрасывая назад гриву темных волос.

– Ты тоже здесь? – Катель сочувственно улыбнулся. – Что ж, Линдхоф, старина, так уж оно происходит! Я рад, что мы снова встретились. Мне еще раньше показалось, что это ты, но ты не обратил внимания.

– Знай я, что это ты…

– Да ладно, пустяки, – перебил Катель, – здесь встречи не редкость.

– В последние годы мы потеряли друг друга из виду, – сказал Роберт, окидывая взглядом друга юности, – но ты почти не изменился.

В самом деле, лицо у Кателя до сих пор было узкое и нежное, а серые глаза в этот миг сияли из затаенной глубины с той же доверчивостью и готовностью к восторгу, что помнились Роберту по тем временам, когда он целый год жил бок о бок с другом. Только вокруг рта пролегла горькая складка, раньше ему несвойственная. Одевался Катель, как заметил Роберт, все с той же небрежной светской элегантностью, хотя вечно сидел без денег.

Когда Роберт, бывало, корил его за шикарные костюмы, он неизменно отвечал, что людям незачем знать о его отчаянном финансовом положении, лучше уж влезть в долги или голодать. Нередко он со снисходительным видом этакого испанского гранда оставлял царские чаевые, выкладывая последние деньги, даже до дому доехать было не на что. Потом он неделями питался в мастерской жиденьким супом да черствым хлебом. Возможно, этот внешний аристократизм скрывал от посторонних внутренние неурядицы и подчеркивал в ребячливом лице несбывшиеся надежды.

– Как твоя рука? – спросил Роберт.

– Совсем ослабела, – ответил Катель, – в конце концов и кисть держать не могла. Но я уже привык работать левой рукой. Ведь, по сути, картину пишет не рука, а голова.

Это замечание художника Роберт оставил без внимания.

– В последнее время, – сказал он, – я почти не интересовался выставками. С головой ушел в уединенный мир своих исследований, и, наверно, зря.