Время, бесстрашный художник…

Человек сидит в весеннем сквере,

улыбаясь грусти безотчетной,

смотрит,

как в песке играют дети,

хлебцы выпекают на доске,

как они песок упрямо роют,

на песке

песочный домик строят,

крепость воздвигают на песке.

А весенний гром,

еще несмелый,

первый,

еще робкий,

неумелый,

тихо погромыхивает где-то,

громыхает,

душу веселит.

А весенний дождик все смывает,

облегчает,

очищает душу,

обещает радужное что-то,

что-то неизвестное сулит,

что-то позабывшееся будит –

что-то будет,

что-то еще будет,

что-то еще здесь произойдет.

И тогда в дожде,

как наважденье,

возникает давнее виденье –

женщины забытые глаза,

два бездонных,

два бессонных круга,

и сквозь них,

сквозь дождь,

неторопливо –

человек по улице идет,

и навстречу женщина идет,

и они

увидели

друг друга.

Воспоминанье о шарманке

В высоком и тесном дворе,

как в глубоком колодце,

на дне

появлялся шарманщик,

появлялась шарманка,

появлялся мотивчик,

наивный и грустный,

и тогда открывались окошки,

и двор оживал,

и в окне проступало лицо,

проступала рука,

проступала ладонь под щекой,

из окна вылетала монетка,

завернутая в бумажку,

и летела на дно колодца –

летела копейка,

летела слезинка,

летела улыбка,

летела ромашка,

летела синица,

жар-птица,

райская птица,

ах, спасибо, шарманщик!

Но кончался мотивчик,

уплывала шарманка,

удалялся шарманщик,

унося в кармане копейку,

слезинку,

улыбку,

ромашку,

синицу,

жар-птицу,

райскую птицу,

и колодец двора

наполнялся,

как дождевою водой,

тишиной,

и она

расходилась кругами,

расходилась

кругами,

расходилась

кругами…

«Еще апрель таился у запруд…»

Еще апрель таился у запруд,

еще была пуста его купель,

а он не почитал уже за труд

усилья капель

складывать в капель –

в копилку,

по копеечке,

копил,

как скряга,

а потом на эту медь

себе рубаху синюю купил –

ни мне, ни вам подобной не иметь.

В рубахе синей,

конопат и рыж,

пустился в пляс,

как молодой цыган,

и все сосульки,

виснувшие с крыш,

запели,

как серебряный орган.

И тут уже поехало,

пошло,

а на вторые или третьи сутки,

в один из этих дней,

произошло

самоубийство мартовской сосульки,

которая,

отчаявшись,

упала

с карниза

и покончила с собой,

чего никто, конечно,

не заметил.