Время, бесстрашный художник…

Графический рисунок голых веток

напоминал при этом письмена

давно существовавшего народа.

А я еще задач такого рода

не знал,

я перед ними пасовал

и то и дело путался в ответах.

Да и мороз к тому же рисовал

на стеклах непонятные узоры

и всякие загадывал загадки,

которых я разгадывать не мог,

хотя и упражнялся регулярно.

А утром снова

тоненький дымок

стоял над крышей перпендикулярно,

и даль передо мной была бела,

и жизнь моя передо мной была

как на ладони вся,

как на экране,

и можно было с легкою душой

перечеркнуть написанное ране,

переписать строку или главу,

которая лишь сдавленно звучала,

перемарать постылый черновик,

и даже сжечь,

и все начать сначала.

Сон о дороге

И еще такой я видел сон.

Люди,

их несметное количество,

все, кто жил на свете до меня,

двести поколений человечества,

в отблесках закатного огня

по дороге

шли

мимо меня.

Люди эти, малы и велики,

выходя из тьмы своих веков,

на себе несли своих богов

темные таинственные лики,

свои стяги

и свои вериги,

груз венков своих,

своих оков,

книги своих пастырей

и книги

вольнодумцев и еретиков,

древние орудия познанья,

множество орудий для дознанья

и для целей всяческих других,

чаши для куренья фимиама –

словом, все,

с чем шла когда-то драма

их страстей

и верований их.

Как ее разрозненные звенья,

времена смешав и поколенья,

шли передо мною Брут и Цезарь

и Марат с Шарлоттою Корде,

армии афинян и троянцев,

якобинцев

и преторианцев,

Азия бок о бок и Европа,

вперемежку Рим и Карфаген.

И почтенный киник из Синопа,

седовласый старец Диоген,

выступив на миг из полумрака,

поднял свой фонарик над собою

и сказал мне строго:

– Для чего! –

И подобно греческому хору,

тысячи людей одновременно

выдохнули разом:

– Для чего! –

Кто-то рявкнул басом:

– Ты ответишь! –

И шепнули рядом:

– Ты все скажешь!

Ты нам головой своей ответишь,

если ты не скажешь –

для чего!.

Я хотел ответить,

я пытался,

я кричал,

но звук терялся где-то –

как всегда во сне бывает это,

вымолвить не мог я ничего.

А меж тем

поток уже кончался,

край его вдали обозначался,

и, венчая шествие, качался

одинокий факел позади.