Три романа и первые двадцать шесть рассказов (сборник)

Вытер мокрую и горячую изнанку фуражки носовым платком и закурил, затянувшись до диафрагмы.

– Ф-фу-у, – признал Колчак. – По стакану бы сейчас.

Ольховский прочистил горло, зачем-то топнул ногой и с шумным молодым счастьем прокричал:

– Расчет бакового орудия – к орудию! Пять выстрелов из крюйт-камеры – подать к орудию!

– А это зачем? – флегматично поинтересовался Колчак, как будто это было самое обычное дело: ночью посреди города подавать снаряды к шестидюймовому орудию.

– А чтоб ощущали нерв жизни.

Внизу промолотили по тиковой палубе прогары расчета. Снарядные ящики тащили бегом по двое и аккуратно поставили в ряд позади щита.

– Расчет бакового орудия к стрельбе готов! – с молодецкой злостью доложил Шурка, задрав голову; холодный дождь стекал по разгоряченному лицу, и он наслаждался этим ощущением.

– Радиорубка! – закричал в связь Ольховский.

– Есть радиорубка.

– Почему не слышу? Музыку на отход!

– Есть музыку на отход! – в восторге отозвался маркони, и трансляция вползвука разнесла объявленное им мимо микрофона: «Начинаем концерт по заявкам московских радиослушателей!»

Наверх вы, товарищи, все по местам,

Последний парад наступает! —

ударил над водой тяжелый мужской хор.

– Отставить! Я те покажу последний парад! Веселее!

– Есть веселее!

С якоря сниматься, по местам стоять!

Эй на румбе-румбе-румбе – так держать!

– Отставить! Без клоунства!

– Есть без клоунства!

Капитана в тот день называли на ты,

Боцман с юнгой сравнялись в талантах.

Распрямляя хребты и ср-рывая бинты,

Бесновались матросы на вантах!

– Я те дам «на ты»! Хорошо, но не по делу!

– Слушаюсь, – озадаченно сказал радист, затрудненный в выборе неопределимостью командирского вкуса. И озвучил мглу, воду и гранит суровыми ритмами:

Посмотри на моих бойцов —

Целый мир знает их в лицо!..

– Да что за мрачность! Я сказал – по настроению! Или ты настроения не понимаешь?

– Виноват, товарищ капитан первого ранга, – сказал динамик и неразличимо добавил: «А чтоб ты сдох, меломан».

Раскатисто бухнул барабан, запели тромбоны, подпираемые геликоном и покрытые контрабасом, и панацея на все случаи жизни, мелодия всего русского двадцатого века, не марш, а гордая слеза жизни нашей, серебряными литаврами накрыла ночной город «Славянка».

– Подо что же еще, черт возьми, отходить, – сказал Колчак.