Некромант-самоучка, или Смертельная оказия

– Уничтожили цветники в ее саду…

На несколько мгновений в комнате повисло гнетущее молчание, и я от накала страстей все-таки глотнула воды и закашлялась, оборвав предгрозовую тишь.

– Что ж… – протянул советник, увесисто похлопав меня по спине, и походкой грача пошел на племянника, – это был неожиданный, но столь же необходимый и судьбоносный поворот. Намина участвует в играх, а ты отбываешь в Подземелье срок.

– Но…

– Отбываешь, – оборвал его дядя. – Так надо…

– То есть вы за меня не заступитесь?

– Нет.

– Да я не против, но не в Подземелье! Вы же знаете, как это скажется на моем эксперименте с кожей, – огрызнулся некромант и указал на свое страхолюдное мумифицирующееся лицо.

Эксперимент?! Этот ужас – всего лишь длительный эксперимент! Я чуть не выронила стакан из рук, а старший Тиши улыбнулся:

– Да знаю. На человека станешь похожим. И попутно поймешь, что за свои цветники ты мог устроить менее масштабную расплату.

– Менее?! Да я всего на полтора месяца их усыпил!.. – вспылил Гард, взывая к справедливости, а в ответ получил суровое:

– Тебе назвать изначально запланированный тобой срок? Или сам вспомнишь?

– Помню. – И некромант-мумия сник. Да уж, пятнадцать лет сна – это вам не шутки.

– Гард, несомненно, мне жаль четыре гектара твоих образцовых тигровых лилий. Будучи в саду Петунии, я неоднократно восхищался ими… – постарался смягчить удар древний плут, но, получив испепеляющий взгляд из-под бровей, добавил: – Однако оставленная на месте преступления руна забвения и спрятанные под нею проклятия усугубят любое из вынесенных наказаний.

Ответом ему было громоподобное хлопанье дверью, даже стекла зазвенели, а побежавший за Гардом мишка чуть по носу не получил.

– Куль, дай ему остыть, – обратился к мертвяку древний.

– Ве-е-е! – не согласился тот, стараясь лапой надавить на ручку.

– Твое право. Я лишь надеюсь, что ты не забыл, как он в прошлый раз вышел из себя.

Косолапый помнил и в дверь ломиться перестал.

– Завтрак? – предложил советник, и мы с медведем невесело переглянулись, но делать нечего, пошли.

После прощаний с домашними мне лично есть не хотелось, зверь был не в духе, а стол ломился от еды. Один лишь Эррас чувствовал себя проголодавшимся, ел с аппетитом, смотрел на нас украдкой и ничего не говорил.