Калифея

Ну, то есть, не останусь голодным.

Он и впрямь тогда думал так же, как они, что человеку надо просто помочь встать на ноги и сделать пару шагов, а потом подтолкнуть и наблюдать: полшага, шажок и еще… значит, может сам. А сейчас, когда уже идешь своим ходом, бежишь, несешься, как ошпаренный бык, – уже некогда спросить себя, где и когда остановиться, чтобы не лопнуло сердце…

Приам протер пальцами краешки губ.

– Знаешь, о чем я вчера думал, когда ты ушла?

Мелита убрала за ухо прядь черных волос и подняла глаза.

Она почти отстранилась от того, что ее мучило, и была готова слушать.

– В тот раз, когда ты ушла, я думал, стоило ли мне подходить, затевать разговор и спрашивать твое имя… Столько мыслей в голове… Знала бы ты, как я хочу перестать думать, но не получается. Я постоянно себя чем-то гружу. Меня иногда все так бесит! Вот я иду по улице Кифисьяс. Подростки, да какие подростки, дети лет шестнадцати, лежат в курилке, «вмазанные» до исступления.

– Что значит, «вмазанные»? – спросила Мелита.

– Значит, что-то приняли.

Она снова поправила непослушные волосы, вроде бы, поняв, что Приам заговорил уже совсем не о том, о чем поначалу хотел сказать, затем собралась с мыслями и призналась:

– Мой отчим тяжело заболел.

– Ох… Мелита… прости, я такую чушь несу. Ты сказала, отчим? – и тут же ему стало вдвойне неловко.

– Да, сама не знаю, почему я так сказала. Обычно я так не говорю, не уточняю подробностей. Он мне как родной. Совсем как родной. – Она вынула из сумки платок и сложила его вчетверо, чтобы спрятать в ладонь.

– А что с ним случилось? – спросил Илиадис так, словно спрашивал о собственном отце. Он будто должен был все знать, но почему-то не знал, и чувствовал себя виноватым даже в том, в чем не было его вины.

– У него третий день раскалывается голова. Томография ничего не показывает, а врачи разводят руками, потому что никакие обезболивающие не справляются. За последние трое суток он спал всего час. И я уснуть не могла. Даже сейчас слышу папин стон. Я не знаю, что делать… – в ее слабом голосе была беспомощность.

 – Вчера к нам заходил отец Филасеос. Мы помолились всей семьей, и боль отступила на целых два часа. Один час он спал, и мы уже успокоились, но потом боль вернулась еще сильнее и отняла у него последнее терпение. Он не может двигаться, есть, разгова… – Не договорив она заплакала и дрожащими пальцами поднесла платок к губам.

В беседке гулял ветер, вздымая ее волосы и стирая с лица тонкие следы набежавших слез.