Благонамеренные речи

Мне, юноше лет тринадцати – четырнадцати, было столько раз говорено об уме Осипа Иваныча, что я даже побаивался его. Когда я останавливался на его постоялом дворе, проездом, во время каникул, в родное гнездо, он обращался со мною ласково и в то же время учительно. Войдет, бывало, в занятую мною комнату, сядет, покуда я закусываю, у стола против меня и начнет экзаменовать.

– В побывку, паренек, собрался?

– На каникулы, Осип Иваныч.

– Гм!.. каникулы… это когда песьи мухи одолевают? Ну, надо экзамент тебе сделать.

– Потрафлял, Осип Иваныч.

– Это хорошо, что учителям потрафляешь. В науку пошел – надо потрафлять. Иной раз и занапрасно учитель побьет, а ты ему: "Покорно, мол, благодарю, Август Карлыч!" Ведь немцы поди у вас?

– Немцы, Осип Иваныч; только у нас учителям бить не позволяется.

– И не позволяется, а всё же, чай, потихоньку исправляются. И нас царь побивать не велел, а кто только нас не побивает!

– Ей-богу, Осип Иваныч, у нас не бьют!

Но Осип Иваныч только покачивает в ответ головой, что меня всегда очень обижало, потому что я воспитывался в одном из тех редких в то время заведении, где действительно телесное наказание допускалось лишь в самых исключительных случаях.

– А заповедям учился? – продолжает между тем экзаменовать Осип Иваныч.

– Знаю.

– А коли знаешь, так, значит, прежде всего бога люби да родителев чти. Почитаешь ли родителей-то?

– Почитаю, Осип Иваныч.

– Чти родителей, потому что без них вашему брату деваться некуда, даром что ты востер.

– И то чту!

– То-то, говорю: чти! Вот мы, чернядь, как в совершенные лета придем, так сами домой несем! Родитель-то тебе медную копеечку даст, а ты ему рубль принеси! А и мы родителей почитаем! А вы, дворяна, ровно малолетные, до старости все из дому тащите – как же вам родителей не любить!

– Выйду из ученья, на службу поступлю, сам буду жалованье получать.

– Велико твое жалованье – в баню на него сходить! Жалованья-то дадут тебе алтын, а прихотей у тебя на сто рублев. Тут только тебе подавай!

Я не возражал; наступало несколько минут затишья, в продолжение которых Осип Иваныч громко зевал и крестил свой рот. Но не такой он был человек, чтобы скоро отстать.