Цветы зла

Посрамление спеси

Во время чудное, когда с огромной силой

Ты, Богословие, цвело и гордым было, —

Как говорят, один известнейший мудрец,

Затронув глубину неверящих сердец,

Умом преодолев пути блаженств небесных,

Отменный ряд путей, ему же неизвестных,

И, наконец, придя в чудесный край иной,

Куда имеют вход лишь чистые душой, —

Как муж, что вознесен высоко в поднебесье,

Он в ужасе вскричал, объятый адской спесью:

«Исус младенец! Он был мною вознесен!

Мне стоит захотеть, низвергнут будет он,

Чтобы его позор со славою равнялся,

А сам Исус смешным зародышем казался!»

Лишился разума мудрец в единый миг;

За тьмою спрятался сиявший солнца лик,

Смятенье ринулось в рассудок без оглядок,

В храм некогда живой, где прежде был порядок

И где до потолка кадили фимиам;

Молчание и ночь теперь настали там,

Как в погребе, коль ключ от погреба утерян.

И стал с тех пор мудрец, как пес бродячий,

скверен,

И должен был, слепой, через поля бродить,

И лета от зимы не мог он отличить,

Ненужный, мерзостный, как ветошь вековая,

У ребятишек смех веселый вызывая.

Красота

Прекрасна, как мечта из камня, я, о смертный!

А грудь моя, куда обязан каждый пасть,

Ты создана внушать поэтам в мире страсть,

Подобно веществу, – извечной и инертной.

Как сфинкс непонятый, царю я в вышине,

С лебяжьей белизной лед сердце съединяет,

Презрев движение, что линии смещает;

Не плачу я вовек и смех неведом мне.

Поэты тратят дни среди набросков трудных,

Пред позою моей великою застыв

(Заимствовала вид свой я у статуй чудных!);

Послушно влюбчивых, влекут их, покорив,

Два чистых зеркала, где краше все созданья,

Широкие глаза, где вечности сиянье.

Идеал

Виньеток прелестям, испорченным немножко,

Созданиям, что мог бездельный век родить,

И кастаньетам рук, и вам, полусапожки, —

Души, как у меня, не удовлетворить!

Отдам я Гаварни, поэту увяданья,

Тот рой, что про красу больную щебетал.

Средь бледных роз найти цветка не в состояньи,

Который бы увлек мой красный идеал.