Полное собрание сочинений. Том 20. Анна Каренина. Черновые редакции и варианты

– Какъ, сначала? А впрочемъ правда, пожалуй.[411 - Зач.: Ну, потомъ надо же бургонскаго.] Ты любишь Oeil de Perdrix?[412 - [Глаз куропатки?]] Ну, такъ этой марки[413 - Зач.: дв?– Ну дв?, – отв?чалъ Ордынцевъ. – A мн? все таки мою бутылочку Марли.] къ устрицамъ подай, а тамъ видно будетъ.

– Столоваго какого прикажете?

– Нюи подай, вотъ это.

– Слушаю-съ. Сыру вашего прикажете?

– Ну да, пармезанъ. Ты другой любишь?

И Татаринъ съ разв?вающимися фалдами надъ широкимъ тазомъ полет?лъ и черезъ пять минутъ влет?лъ съ блюдомъ открытыхъ устрицъ съ шаршавыми раковинами и съ бутылкой.

[414 - Зачеркнуто: Онъ, отвинтивъ, вынулъ съ дымомъ пробку и налилъ разлатые бокалы. И прiятели только что кончали устрицы, какъ онъ влет?лъ съ дымящимъ]

Князь Мишута перекрестился маленькимъ крестикомъ надъ жилетной пуговицей, смявъ крахмаленную салфетку, засунулъ ее себ? за жилетъ и взялся за устрицы.

– А не дурны, – говорилъ онъ, серебряной вилочкой сдирая съ перламутровой раковины и шлюпая, проглатывая ихъ одну за другой и вскидывая влажные и блестящiе глаза то на Левина, то на Татарина.

[415 - Зач.: Ордынцевъ сид?лъ въ трактир? среди зеркалъ, за дверьми слышались говоръ, б?готня и шумъ посл? 8 л?тъ <уединенной> деревенской жизни; но онъ вид?лъ передъ собою не то, что было, а онъ вид?лъ ее лицо, улыбку, движенья ногъ и стана, ее особенное движенье, и лицо его <сiяло улыбкой> было задумчиво. Степанъ Аркадьичъ вид?лъ это и догадывался почему и радовался, и ему хот?лось сд?лать прiятное другу и говорить о ней. За то то и любили вс? Степана Аркадьича, что онъ съ людьми думалъ только о томъ, какъ бы имъ быть прiятнымъ. Тотъ, кто подумалъ бы о немъ съ точки зр?нiя его семейной жизни, тотъ сказалъ бы: это страшный, злой эгоистъ сд?лалъ нев?рность жен?, она мучается, страдаетъ, а онъ, веселый, довольный, сидитъ съ прiятелемъ и… и хлюпая устрицы, запивалъ Oeil de perdrix и спрашиваетъ, о чемъ скученъ его прiятель. Но въ томъ то и д?ло, что Князь Мишута не признавалъ смысла въ жизни во всей ея совокупности и никогда не могъ устроиться такъ, чтобы быть въ жизни серьезнымъ, справедливымъ и добрымъ, и махнулъ давно на это рукой, но зато въ провожденiи этой жизни, во сн? жизни, онъ былъ т?мъ, ч?мъ его родила мать, – н?жнымъ, добрымъ и милымъ челов?комъ.]

Левинъ л?ниво ?лъ непитательное блюдо, любуясь на Облонскаго.