Что делать?

? мы нисколько не вправе осуждать ее; да и Лопухов не был неправ, отчаявшись за избавление Верочки.

XIV

А Верочка давно, давно сидела на условленной скамье, и сколько раз начинало быстро, быстро биться ее сердце, когда из – за угла показывалась военная фуражка. – Наконец-то! он! друг! – Она вскочила, побежала навстречу.

Быть может, он и прибодрился бы, подходя к скамье, но, застигнутый врасплох, раньше чем ждал показать ей свою фигуру, он был застигнут с пасмурным лицом.

– Неудача?

– Неудача, мой друг.

– Да ведь это было так верно? Как же неудача? Отчего же, мой друг?

– Пойдемте домой, мой друг, я вас провожу. Поговорим. Я через несколько минут скажу, в чем неудача. А теперь дайте подумать. Я все еще не собрался с мыслями. Надобно придумать что-нибудь новое. Не будем унывать, придумаем. – Он уже прибодрился на последних словах, но очень плохо.

– Скажите сейчас, ведь ждать невыносимо. Вы говорите: придумать что-нибудь новое – значит то, что мы прежде придумали, вовсе не годится? Мне нельзя быть гувернанткою? Бедная я, несчастная я!

– Что вас обманывать? Да, нельзя.

Я это хотел сказать вам. Но – терпение, терпение, мой друг! Будьте тверды! Кто тверд, добьется удачи.

– Ах, мой друг, я тверда, но как тяжело.

Они шли несколько минут молча.

– Что это? да, она что-то несет в руке под пальто.

– Друг мой, вы несете что-то, – дайте, я возьму.

– Нет, нет, не нужно. Это не тяжело. Ничего.

Опять идут молча. Долго идут.

– А ведь я до двух часов не спала от радости, мой друг.

А когда я уснула, какой сон видела! Будто я освобождаюсь ив душного подвала, будто я была в параличе и выздоровела, и выбежала в поле, и со мной выбежало много подруг, тоже, как я, вырвавшихся из подвалов, выздоровевших от паралича, и нам было так весело, так весело бегать по просторному полю! Не сбылся сон! А я думала, что уж не ворочусь домой.

– Друг мой, дайте же, я возьму ваш узелок, ведь теперь он уж не секрет.

Опять идут молча. Долго идут и молчат.

– Друг мой, видите, до чего мы договорились с этой дамой: вам нельзя уйти из дому без воли Марьи Алексевны.

Это нельзя – нет, нет, пойдем под руку, а то я боюсь за вас.

– Нет, ничего, только мне душно под этим вуалем.

Она отбросила вуаль. – Теперь ничего, хорошо.

– («Как бледна!») Нет, мой друг, вы не думайте того, что я сказал. Я не так сказал. Все устроим как-нибудь.

– Как устроим, мой милый? это вы говорите, чтобы утешить меня. Ничего нельзя сделать.

Он молчит.