Ниже

Толстому приходилось тяжелее всего: заговорив, он тут же начинал задыхаться, горло Тамары привычно клокотало.

– Неважно, что двоих из нас сегодня нет, – сказал Толстый. – Мы теперь навсегда связаны духовно.

– Их тени сейчас здесь, – глухо пророкотала Тамара, сужая глаза за стеклами очков, будто бы силясь разглядеть незримое.

– Мне тут надоело, – пожаловалась Соня, потирая замерзшие плечи, но не сделала попытки уйти.

– Сейчас-сейчас, – Толстый не оставлял надежды разобраться со свечками.

Удалось зажечь одну, ее поставили в центр нарисованного мелом на полу круга.

Вдоль него вилась вязь из матерных надписей и математических примеров – Тамарина идея; она утверждала, что математика представляет собой высший пример порядка в нашем мире, а мат – отражение первозданного хаоса, вместе это как инь-ян, вселенная в ее совершенстве.

Стоило ей высказаться, как очевидной стала даже схожесть слов: мат и математика – порядок через хаос. Все сходилось одно к одному и убеждало в правильности избранного пути.

– Давайте, – прошептал Толстый, и все, привычно закрыв глаза, сложили руки в собственно-выдуманных молитвенных жестах.

– Мы взываем к Свету, – повторили все хором. – Зажгись! Зажгись! Зажгись!

Затем двое из них принялись беспорядочно изрыгать матерные ругательства, а двое других – выкрикивать математические теоремы.

– Укажи нам путь! – взвыл Толстый. Начал он мощно, но сорвался на фальцет.

Они открыли глаза, и каждый стал вглядываться в темноту за плечом другого.

– Идет, – прошептала Соня.

– Идет, – повторила Тамара, а за ней и Толстый.

– Здесь, – откликнулся Никита.

Волна поднималась от кончиков ног. Мягко скользила по икрам, коленям, бедрам… Холод больше никого не беспокоил и дышать стало легче, как будто в этом затхлом сыром помещении кто-то разом открыл все окна. Но дело было не в чем-то внешнем, все это шло изнутри. Искры божественного света зажигались у каждого из них прямо в груди.

Во время первой встречи они смеялись и шутили над тем, что делают.

Но шутки прекратились, когда они по-настоящему почувствовали свет, к которому взывали безо всякой на то надежды.

Ощущение благодати продержалось недолго, но все же чуть дольше, чем в прошлый раз, потихоньку тепло начало отступать.

– Быстрее-быстрее! – засуетились все.

Толстый протянул руки к центру круга и остальные повторили его жест.

– Свеча, – сказал он.

– Нет-нет, давай камень!

Кто-то предложил что-то еще. Свет уходил, тепло спускалось по затылку.