Мы никогда не умрем

Как минимум – засекаешь оплаченное тебе время, медитируешь, пока этот хрен чувствует себя мужиком, прогуливая пыпыську в твоем лоне. Нет никакой тебя, потому что ты не человек, а шлюха – тело с физиологическими отверстиями.

Кончив от счастья, он полагает, что ты – вещь, оказавшаяся в его власти. Клиент всегда прав. Пускай думает что хочет.

– Пойдем, дорогой. Покувыркаемся.

Кувыркания в постели превратились в долгую песню, будто записанную на аудиокассете с зажеванной пленкой. После первых двадцати пяти клиентов она перестала вести им счет.

Песня проигрывалась по кругу, и величайшим благом было то, что в любой момент она могла соскочить с темы, находясь на особом положении у Туза.

Мужики… Понравиться этим тварям было, как она считала, делом техники: иногда достаточно показать голую ногу, а иногда приходится притворяться заинтересованной. Конечно, это бывает утомительно, но чего ни сделаешь, преследуя собственные интересы. Главное скрывать свои истинные намерения. Макияж, манеры, опора на интеллект – все это будет лишь инструментами для того, чтобы держать ухажера на крючке.

Наживку, имя которой красота, он проглотит сам, а остальное – мелочи, не достойные внимания. Каждая встреча – выгодная сделка. Каждая проведенная в чьих-то объятиях ночь – инвестиция в себя, слабую, зависимую и такую желанную.

* Квартиру можно было приобрести за восемнадцать-двадцать тысяч долларов (прим. автора).

2

Туз жил на Малодетскосельском проспекте, 24 – в старинном доме второй половины девятнадцатого века – испорченной и утраченной Российской империи – эпохи, которую не спасли, но которой он всегда интересовался.

В ценах на недвижимость очень важно ее расположение. Место оказалось выигрышным и козырным, но не оно и не деньги стало определяющим в выборе.

Он полюбил семиэтажный дом с мансардой, упирающейся шпилем в небо, едва узнал, что раньше в этих стенах содержался детский приют. Теперь даже не верилось: дом осыпался и ветшал, рыжий от старости, сам будто осиротевший и потерянный, он намекал, что революции неминуемо приводят к катастрофе, неизбежной, но оттого не менее ужасной.

Осматриваясь здесь впервые, Туз с грустью осознал детскую мысль о том, что политические режимы веками будут сменяться, один сжирая другого, перемалывать собственный народ как нечто вторичное в борьбе, разламывая и искажая прошлое: «Будут ломать и строить, строить и ломать, пока очередной дом не треснет по швам и не провалится в Тартар».