Светя другим – сгораю

На безымянном пальце у неё сверкнул, отражая свет ещё не прожитого дня, аккуратный золотой ободок.

– Хорошо, я приду.

Но Матвею всё равно не хотелось её отпускать.

– Давай я хотя бы до метро тебя провожу.

Алика упрямо мотнула головой.

– Я на машине.

– Ты научилась водить?

– Да.

– Я многое пропустил.

В кармане у Алики заиграла музыка.

– Прости, – машинально сказала она, запуская руку за телефоном, и отворачиваясь к блестящим влажным капотам. – Да, Никит, что? Да помню я, что он ждёт сегодня.

Почему он тебе позвонил, а не мне? Ладно, скажи, что я скоро буду. Пробка на выезде, авария или не знаю… что я могу сделать? – в голосе зазвучало плохо скрытое раздражение. – Руль на себя – и взлететь? Минут двадцать ещё. Никит, не начинай… сказала, сейчас приеду!

Она бросила трубку и нервозно стала запихивать телефон куда-то между складок пальто, не попадала в карман и раздражалась ещё больше.

– Всё, Матвей, мне пора.

Она выдернула руку из его пальцев, которые рефлекторно ещё полмгновения пытались её поймать.

– До встречи, – улыбнулся Матвей, убирая руку за спину.

Алика лишь кивнула, развернулась и быстро скрылась за углом здания, ни разу не обернувшись.

***

Алика часто снилась ему. Любящая, нежная и немыслимо ласковая, она целовала его, и он её целовал. Они занимались любовью на несуществующих постелях в несуществующих домах. А когда он просыпался весь мокрый, горячий, как при ангине, ему хотелось умереть от безжалостности собственного подсознания.

Он и сейчас не доверял себе, но ладонь ещё хранила прохладу тонких женских пальцев – случайно подаренный незримый сувенир.

Значит, это не сон. Ощущения от сна проходят быстро и, сколько их ни хватай, таят, как снег в тепле. Сон стремится исчезнуть из памяти раньше, чем успеет превратиться в воспоминание.

Матвей не спешил домой. Он шёл по улице, и казалось, будто Алика идёт следом, отражаясь в стёклах машин и скрываясь в подъездах домов. А он делает вид, что не замечает этого, но продолжает видеть её в спешащих вдалеке фигурах, в пассажирках трамваев и такси.

Матвей остановился, посмотрел на серое вечернее небо, разрезанное чёрными нитками проводов. Выдохнул.

Глупо. Как же всё это глупо!

Правда бывает ужасна. Как врач, он не раз говорил такую правду пациентам, безжалостно вышибая из своих слов всё, в чём могла бы проглянуть обманчивая надежда. Теперь его очередь принять диагноз, симптомы которого он распознал давно, но старательно игнорировал.