Ярость херувимов

После того как встреча официально завершилась и Лоретта оказалась в плену у владельца «Ктулху», того самого Миши, на руке которого повисла писательница Водопьянова, Ада, сжимая в руке свой любимый том о девочке-волшебнице, отступила в сторону, оттесненная мастодонтами и бронтозаврами издательско-писательского симбиоза. Однако Лоретта, которая даже вблизи выглядела намного моложе своих без малого шестидесяти, прямо-таки юной девицей, причем при этом совершенно естественной и ничуть не перекроенной пластическими хирургами (видимо, те были у литературной миллиардерши не на порядок, а на два или даже три лучше, чем у писательницы Водопьяновой), вдруг, прервав излияния Миши, исторгавшего на не самом чистом английском очередной панегирик в честь зарубежной гостьи, переводя то, что на русском втуляла ему Лариса, иностранными языками не владевшая, сама обратилась к Аде.

– Я вижу, что вы тоже любите мои романы, мисс? – мелодично произнесла она. – Премного вам за это благодарна. Разрешите полюбопытствовать, что это за том.

Прерванный литературной миллиардершей на полуслове, Миша уставился на Аду, а та покраснела. Она же не набивалась, Лоретта ее сама заметила и первая с ней заговорила! Писательница Водопьянова толкнула Мишу локтем в бок, и тот закашлялся.

– Ты куда, хамка трамвайная, лезешь? – прошипела, впрочем, крайне сладким тоном писательница Водопьянова, обращаясь к Аде. Та поняла, что увольнения не миновать. Со стороны, однако, выглядело так, будто Лариса говорит ей комплименты.

Она снова толкнула Мишу локтем с бок, причем крайне размашисто, и владелец «Ктулху» громко охнул – то ли в знак согласия, то ли по причине болевого шока.

Лоретта же, взяв книгу, которую Ада держала в руках, мечтательно произнесла:

– Ах, четвертый том! «Мэри Ноббит и Цветок зла». Роман давался мне не без труда, однако он мой самый любимый! Из тех, что я написала, конечно.

Она серебристо рассмеялась, вслед за ней захихикал Миша, и даже не понявшая сказанного писательница Водопьянова закатилась несколько истеричным смехом. Но, судя по дергавшемуся веку, она была вне себя, и Ада поняла: писательница потребует ее увольнения! И Миша, стоящий рядом и украдкой потирающий явно ноющий бок, поступит так, как захочет царица русской тривиальной литературы.