Смерть ничего не решает

Повернувшись к Звяру спиной, он заковылял вверх по течению.

Дневал бывший камчар в овраге, привычно зарывшись в кучу листвы. А когда стемнело, продолжил путь. Ложбина становилась ниже и шире, пока не вывела к желто-бурой глади болота. Черными столпами протянулись по границе пожженные березы, зеленел, противясь скорой зиме, вереск. То тут, то там торчали корявые лапы сосенок.

Конь брел по самому краю. Запутавшись в поводьях, он мелко перебирал передними ногами, и неуклюже переставлял задние. И пригнувши морду к земле, жадно выбирал из белого мха длинные плети клюквы.

Тускло отсвечивала сбруя, и знакомый узор проступал на седле сквозь потеки крови.

– Чуба, – позвал Бельт и, свистнул по-особому, хоть щеку и полоснуло огнем.

Надо бы мха набрать. Болотный мох гниль вытягивает. И клюква для кишок полезная.

А конь, вскинув голову, жалобно заржал и заковылял к Бельту.

Узнал, холера! Узнал. Ткнулся мягкими губами в ладонь, потерся, громко переваливая во рту грызло, и язык высунул, жалуясь.

– Сейчас я тебя распутаю… Сейчас расседлаю… Отдохнем. А хозяин твой где?

Конь потряс головой и попытался ухватить за ухо. Вкусного клянчил.

А крови натекло изрядно. Хватило, чтобы и чепрак промочить, и потник пропитать насквозь. Видать, не сразу Кёрста ссадили.

Зато в седельных сумках нашлось полкраюхи хлеба, кусок сыра и баклага с настойкой на можжевеловых ягодах.

Жизнь налаживалась.

Подумав немного, Бельт насадил сыр на ветку, как раз так, чтобы удобно было дотянуться мальчишке лет десяти.

Звяр брел по лесу, выискивая следы. Трогал поломанные веточки. Разглядывал давленный мох. Один раз остановился, соскребая с коры грибную накипь. От давешней вороны остался свернутый узлом живот и одна лапа, да и та безвкусная, на деревяшку похожая.

У муравейника Звяр задержался надолго: раскапывал, раздирая иглицу руками, а после давил сонных муравьев.

Мало. Зима скоро и морозит уже.

Не выжить.

Звяр шел, думая о том, что сумей он поесть – хоть разочек, но чтобы досыта – сил бы прибавилось.

Сначала он нашел в кустах топор, добротный, тяжелый и весь окровавленный. И тащил его через поляну, туда, где на старой сосне висел труп. Острый кол ветки пробил и рубаху, и кожу, и кости с мясом, вышел из живота. Крови почти не было, головы тоже. На белом огрызке шеи виднелись неаккуратные зарубины, да торчала из среза косточка.