Трудно быть солнцем

Кто-то решил, что Феликс – самая подходящая кандидатура в убийцы. Он же покончил с собой, а значит, не может защищаться. – Моя бабка вела дневники, в которых подробно описывала ход расследования и атмосферу, царившую в Староникольске тем летом и осенью, – продолжала директриса. – Увы, в моем распоряжении находится только первая часть, а существуют еще две или три части. Где они, я могу только догадываться…

– Значит, ваша бабушка тоже стала жертвой убийцы, – протянула Юлия. – Невероятно, Виктория Карловна… Этот человек совершил столько убийств и вышел сухим из воды? Но если не князь, то кто?

– Именно это я и пытаюсь выяснить в течение уже многих лет, – произнесла горьким тоном Олянич.

 – Поэтому я и выбрала стезю историка, поэтому и приняла предложение возглавить музей. Впрочем, особого выбора у меня не было. Мой отец, Карл Степанович, возглавлял музей сорок один год, после его смерти бразды правления переняла я. Папа также пытался выяснить правду, но у него ничего не получилось. Да и времена, сами понимаете, были совершенно иные. При советской власти было запрещено говорить о «цветочных убийствах», было приказано верить, что убийца – молодой князь.

В этот момент дверь в кабинет распахнулась, на пороге возник тощий субъект, облаченный в темные штаны и зеленую рубашку, украшенную неуместной черно-белой бабочкой. Человеку, без стука вошедшему в кабинет директрисы, было лет пятьдесят. Худое крысиное личико, мелкие желтые зубы, злобные глазки, гневно сверкающие за стеклами очков без оправы.

Потрясая сухонькими, покрытыми пигментными пятнами ручками, субъект, за спиной которого прыгала смотрительница, причитая, что входить к Виктории Карловне нельзя, произнес:

– Вика, на этот раз ты перешла все границы! Твоя мерзопакостная статейка лишена всякого смысла. Если я раньше хотя бы уважал тебя как человека, закончившего университет, то теперь я понимаю – ты ничтожество, ты ноль, ты такая же провинциальная клуша, как и твоя бабка.

Виктория Карловна с полуулыбкой выслушивала претензии гневливого посетителя. Когда он выдохся и сделал паузу, он заметила полным горделивого спокойствия тоном:

– Валерий Афанасьевич, не кипятитесь! Мне известно, что вы уже двадцать лет завидуете тому, что я, а не вы, стала директором музея. Поэтому ваши нападки на мое рассмотрение некоторых аспектов средневековой истории нашего города обусловлены личными, субъективными мотивами.