Ее настоящая жизнь

и сделать так, чтобы она не оказалась в руках полиции.

Все, кто угодно, только не Ада.

Дав себе слово, что поспит недолго, а потом они поедут в Рамздэль, до которого было рукой подать, Нина закрыла глаза, а когда открыла их, поняла, что уже наступило утро.

Причем утро сверкающее, солнечное, великолепное. Ночная гроза исчезла, словно ее и не было. Оставив все вокруг умытым, прозрачным, поющим.

Нет, пело не весеннее утро, а Ада, которая уже проснулась и занималась тем, что расчесывала шикарным гребнем свои длинные светлые волосы.

Заметив, что Нина проснулась, она произнесла:

– Его я утащила у К.К. У него в доме масса всяких занятных вещиц. Думаешь, он будет на меня сердиться?

Вспомнив, что в замке ужаса К.К., вне всяких сомнений, масса более чем занятных вещиц, Нина ответила:

– Думаю, что нет. У него теперь совершенно иные заботы!

Ада же, улыбнувшись, произнесла:

– А ты ведь не одна из них, так ведь? Я ведь подумала, что ты забрала меня с собой, чтобы… Ну, ты сама понимаешь… А ты вроде бы нормальная!

Нине сделалось страшно жалко эту, по сути, еще девочку, которой на своем веку пришлось повидать и пережить немало ужаса.

– Так куда мы едем? – спросила Ада и добавила, не дожидаясь ответа: – И вообще, мне хочется есть!

Нина поняла, что тоже голодна, и, заводя мотор своей колымаги, произнесла:

– Мы едем к Дорис, которая готовит замечательные блинчики!

Официантка, как сразу поняла Нина, была в растрепанных чувствах: глаза у Дорис покраснели, словно она долго плакала, и руки дрожали.

– Что-то случилось? – произнесла Нина, и официантка шмыгнула носом:

– Ах, у доктора Куилти сегодня ночью племянника арестовали! Об этом все только и говорят.

Нина не стала говорить Дорис, что скоро, не исключено, арестуют и самого доктора Куилти, который был не только ай-да-вор, но еще и ай-да-педофил.

Не драть тому больше чужие клыки, не вычищать кариес, не ходить каждый день к Дорис, обжираясь столь вредными для зубной эмали сладостями.

Вряд ли таковые будут подавать в местной тюрьме.