Чагудай

И ничего, ничего у меня не получилось. Мы играли по разным правилам. Я пытался сеять разумное, доброе, вечное… А «вербовка» живет намного проще: «Не верь, не бойся, не проси…» Это тюремное правило. Ограниченные люди живут в ограниченном пространстве и имеют ограниченные правила. В тюрьме нельзя мыслить – иначе сойдешь с ума от того, что нет возможности надуманное куда-либо с толком приложить. Люди привыкают к ограничениям, к тюремным правилам и потом хотят по ним – простым и понятным – жить на свободе. И живут по ним не только сами, но и вынуждают следовать им всех других.

Когда тебя бьют, ты же не можешь отвечать словами.

– Да уж, – вспомнил я драку с Юркой.

– Вот так и навязываются самые простые правила. Они понятны, удобны для большинства людей. Из тюрьмы они разносятся, проникают, внедряются повсюду. В школах, в училищах, в армии… Если ты вежливый – значит слабый. Если не бьешь – значит слабый. Если просишь о чем-то – опять же значит слабый…

Я был потрясен:

– Но ведь это страшно – никому не верить, ни на кого не рассчитывать – только на собственные кулаки…

– Но зато ведь и не надо думать… А если, Коля, не можешь не мыслить, то это твои проблемы.

И мои. Я вовремя не уехал. А ты уезжай, беги…

Я вспомнил:

– У нас еще Лешка Зубенко хочет из Чагудая уехать – в военное училище в Шольском поступать… И Наташка Федотова врачом собралась стать…

– Уезжайте все, все, в ком есть хоть искорка разума. Уезжайте и не возвращайтесь.

– Но почему мы должны уезжать из родного дома?

Пойгу улыбнулся и быстро отхлебнул, завернул пробку:

– Потому что ты еще не представляешь себе всей силы, подлости Чагудая.

Ты не можешь остаться здесь таким, как есть. В Чагудае живешь и не замечаешь, как он тихо, постепенно проникает внутрь тебя, дурманит, травит. И уже потом ты вдруг раз и понимаешь, что вовсе и не принадлежишь себе. Чагудай управляет, распоряжается тобой. Он сидит в тебе. Не отпускает. Он – это и есть ты. А от себя ведь не убежишь. Вот почему мне поздно. А вы еще молодые. И ты, и Наташка, и Лешка… Беги, Коля, отсюда, беги!

Он развинтил фляжку и снова отхлебнул. И еще. И еще. Грусть в его умных глазах сменялась безнадежной тоской.

Я глядел на Пойгу и не мог понять. Он учит меня бросить родной дом, мать с отцом, брата с сестрой Варенькой. Бросить всех, чтобы спастись самому?

Да, я могу уехать учиться, работать в Шольский. Туда, где люди вежливо здороваются, не плюют под ноги, спорят на словах.