Поколение судьбы

Две серые ладони телом дама

мне подает негроидная самка.

Я их трясу и говорю: «Вот – пава,

любимая коричневого мавра».

Мы подошли и пиво, как река,

таким же цветом в Грузии Кура.

1982.

* * *

Неужели в этом гоpоде нет ни одного человека,

котоpый ждал бы меня?

Неужели нет ни одного человека,

который думал бы обо мне?

Может быть на свете нет ничего?

Я одинок и прохожу средь призраков остывших

привычным шагом и завидую себе.

Я прохожу особую школу одиночества:

кто раньше сдаст – я или мир?

Думаю, мир.

Я в колыбели сижу,

мир мне пытается глазки состроить,

он меня принуждает уверовать только в него,

он заставляет меня принять его жесткие ласки,

он надрывается и хохочет

и заставляет стать юродивыми меня

и мою будущую жену.

Толстый, уродливый, многоногий, красноречивый,

к тебе мир, обращаюсь!

Нет, не хочу принять твоих правил,

хочу жить по своему, хочу себя жить.

Кто сказал и когда, что необходимо принять правила мира,

кто смирился первый?

Я не могу смириться.

Не хочу быть поэтом.

Не могу жить обособленно от остальных!

Я плачу, безумный,

я стою на горе,

смотрю вниз и вдаль —

там море исчезает в ночном небе так, что не понятно, где оно.

За спиной моей Луна в обличие месяца прячется постепенно за гору,

словно бог какой сидит и, высунув палец, прячет вновь его.

Вот я один, совсем один,

как чистый лист бумаги,

мысли проступают в голове;

я вижу, что освещенный дворик,

единственный светлый на весь город,

напоминает причудливую маску,

которая привалилась к колонне зала,

над маской оплывает последняя свеча,

карнавал окончен,

и я, завоевав поцелуем право посмотреть на пустынный зал,

смотрю и дышу тишиной и безликим небом

и женщиной —

она возле меня и ждет меня.

И я сажусь на землю,

кидаю женщину на колени

и раздеваю её,

и закрываю наши глаза её волосами,

и отпугиваю её смущение,

и перебираю её пальцы,

и глажу губами её тело,

и накрываю её тело своим;

и вот мы в розовой воде,

растворённые в ней,

и дышим водой,

и живём водой;

и теперь я проникаю в глубь моей женщины,

я вытесняю её,

она умирает, вытесняя меня;

мы – в плеске и колыхании,

мы – в сумеречности,

мы – обнажённое дно,

мы – танец хлипких песчинок,

мы – тысячекратный розовый свет,

воплощенный в нас,

мы – прочее, что живёт и двигается в розовой, усталой воде.